— Эта дверь ведет к речным ступеням, — сказал ден Суриэль, указывая вперед. — Мы можем выйти там.

— На здоровье, — ответил Астарион, оставаясь на месте. — А я подожду здесь следующие часов шесть или около того.

Аасимар обернулся.

— Что? Почему?

Астарион кивнул на дверь. По ее краям светились щели дневного света. Когда он отвел от них взгляд, перед глазами осталась болезненная рябь.

— Я бы предпочел не превращаться в кучку пепла, большое спасибо.

— О. О! Хм. — Паладин нахмурился. — Понятно. Но я не могу просто оставить тебя здесь.

— Мы могли бы договориться о месте встречи? — Астарион мельком уловил выражение лица ден Суриэля и картинно прижал руку к сердцу. — Дорогой, ты мне не доверяешь? Я ранен в самое сердце.

— Если бы мы поменялись местами, ты бы сам себе доверился?

— Для этого мне пришлось бы представить себя паладином, а боюсь, такое не под силу даже моей фантазии. У них есть рыцарский орден за великие подвиги в области декаданса?

— К сожалению, Церковь Шаресс, Владычицы Наслаждений, вообще не располагает рыцарскими орденами.

— Какая жалость. Это же богиня со всеми этими кошками, верно? Мне всегда нравились кошки. — Астарион отошел дальше по коридору, подальше от лучей дневного света, и принялся осматривать стены.

— Почему? Они вкусные?

Астарион даже не потрудился взглянуть на аасимара.

— Мой дорогой паладин, ты ходишь по улицам и ешь чужих питомцев?

— Э-э-э… нет?

— Вот и я нет. Я эльфийский аристократ. У меня есть твердые убеждения касательно урожаев вина, техник живописи и налогов на имущество. Я не лишился культуры и цивилизованности лишь оттого, что в темном переулке мне подвернулся вампир. И поскольку в ближайшем будущем мы застряли друг с другом, пожалуйста, постарайся об этом не забывать, м?

Слишком поздно Астарион вспомнил, что вообще-то пытался вызвать у мужчины сочувствие. Проклятье. Наверное, мне стоило изобразить обиду и рассказать ему о коте, который был у меня в Сильверимуне.

— Ты прав, — сказал ден Суриэль. — С моей стороны это было жестоко.

Тут Астарион всё-таки повернулся и уловил на лице аасимара неожиданный проблеск стыда. Наверное, ему не следовало удивляться — паладины, по сути, представляли собой тонкую бронированную оболочку поверх виноватой зефирной сердцевины, — но он ожидал, что ден Суриэль будет считать любые слова или действия по отношению к вампиру оправданными.

— Всё нормально, — ответил Астарион. — Это далеко не худшее, в чем меня обвиняли.

— Знаешь, ты совсем не такой, каким я представлял себе вампира.

— Содрогаюсь при мысли, чего же ты ожидал. — Астарион нашел низкий лаз в каморку, которая была бы укрыта от света, даже если бы кто-то открыл техническую дверь.

— Ну, знаешь… — Ден Суриэль опустился на колени и последовал за ним внутрь. — Древний, могущественный, упивающийся чужими страданиями… целый табун миловидных юных жертв на поводках…

— Будь у меня последнее, я бы сейчас не прятался в канализации, поверь мне.

— Должен заметить, ты и на древнего не особо тянешь.

— Мне чуть больше двухсот. А тебе?

— Сто три.

— Ни за что не дашь. Полагаю, всё дело в том самом праведном образе жизни, о котором я столько слышал.

Ден Суриэль засмеялся, прежде чем вспомнил, что ему не положено, и превратил смешок в кашель.

— Праведный образ жизни. Да. Именно.

— В любом случае, — сказал Астарион, снимая камзол и сворачивая его в подобие подушки, — я вдвое старше тебя и нуждаюсь в отдыхе, если хочу и дальше оставаться таким же невероятно привлекательным. Можешь разбудить меня, когда зайдет солнце.

— А ты не боишься, что я убью тебя, пока ты спишь?

— Дорогой мой, — протянул Астарион, отворачиваясь к стене, — если уж нельзя доверять связанному обетами паладину, то кому вообще можно доверять?

***

Темнота и запах пыли. Холодный камень, вытягивающий тепло из тела. Песок под кончиками пальцев. И потолок — слишком низко, непозволительно низко, а воздух стояч, отчего запах пыли смешивается с душком нестираного бархата и ни с чем не сравнимым затхлым ароматом древних костей.

Астарион знал все эти ощущения — знал их куда ближе, чем любого любовника. Он был в склепе, в запертом каменном мешке шириной всего в три шага. Он сорвал ногти до мяса и изодрал плоть так, что скребся обнаженными фалангами пальцев о каменную дверь.

Только не снова, подумал он, чувствуя, как в груди поднимается слепая животная паника. Только не снова!

Но если не снова… значит, всё еще?

Что, если он так никогда отсюда и не выбирался? Что, если он был здесь всё это время, а его освобождение было лишь сном, порожденным безумием, и люди в этом сне были его собственными творениями? Далирия, Йоусен, ден Суриэль — всего лишь марионетки, рожденные заточением и одиночеством.

— Астарион?

Пытки казались достаточно реальными, но не реальнее, чем агония в его изорванных пальцах. Великие потрясения — Чума Заклятий и Смутное время, перетасовавшие богов на небесах, — возможно, всё это было лишь лихорадочным бредом, пока он голодал, умирал и перерождался, бесконечно, словно сам бог.

— Астарион, мне кажется, тебе снится сон.

Я эльф. Я не вижу снов. И я это знаю, так что… здесь есть кто-то еще?

Этот густой, грубоватый голос был ему знаком, но это, разумеется, было естественно, если Астарион с самого начала его выдумал. И это точно была галлюцинация, потому что никто не приходил и не называл его по имени, пока он был заперт в склепе. Иногда он слышал, как мимо проходят люди, но его язык так распух во рту, что он не мог их окликнуть. Порой на холодной мраморной двери скапливался конденсат, и ему удавалось слизать его, но этого не хватило бы, чтобы утолить жажду даже мыши, не говоря уже о мужчине.

— Астарион?

Кто-то коснулся его плеча, и рука Астариона взметнулась вверх, перехватив чужое запястье со скоростью атакующей змеи. Он распахнул глаза и уставился в пустые белые глаза аасимара.

— Скажи мне вот что, — прорычал он; сон всё еще цеплялся за него, как клочья тумана. — Ты настоящий?

— Думаю, да, — ответил ден Суриэль, — но у меня нет никаких способов это доказать. — Голос паладина звучал нарочито успокаивающе; гравий превратился в гладкие камушки, омываемые ручьем. — Тебе приснился кошмар.

— Это не склеп?

— Это часть канализации, помнишь?

— О. — Астарион сглотнул. — Да, разумеется.

Под его большим пальцем медленно и ровно бился пульс, и он осознал, что всё еще судорожно сжимает запястье ден Суриэля. Он отцепил пальцы, один за другим. Мужчина, к счастью, снял рукавицы, иначе Астарион либо помял бы металл, либо раздробил собственную руку.

— Ты в порядке?

— В полном. Это нормально. — Астарион сел.

— Плакать во сне — это нормально?

— Я не плакал, — огрызнулся Астарион. — Я, вероятно, задыхался. Там было маловато воды.

Ден Суриэль потянулся к своему снаряжению, достал бурдюк с водой и протянул Астариону.

Вода была тепловатой, но на вкус оказалась настолько хороша, насколько вообще могло быть хорошим то, что не являлось кровью. Он пил, испытывая благодарность и злясь на себя за эту благодарность.

— Ты очнулся в склепе, когда умер?

Астарион опустил бурдюк.

— Боюсь, фамильный склеп Анкунинов был продан какому-то нуворишу еще несколько веков назад. Нет, этот склеп был наказанием. Старик запер меня внутри на год без еды и воды.

Глаза аасимара расширились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но явно передумал. После долгой паузы он произнес:

— Год — это очень долго.

— Поверь мне, я в курсе.

К концу года Астарион превратился в иссохшую оболочку, сплошные кости, клыки и безумие.

— А ты знал, что когда организм настолько обезвожен, глаза ссыхаются из-за нехватки жидкости? Я буквально мог просунуть палец в глазницу вместе с глазом.

Губы ден Суриэля скривились от явного отвращения.