— Похоже, мы в ловушке. — Паладин снова рассмеялся, тихо и горько.

— Я в ловушке уже много, много лет. К этому привыкаешь.

— Мой обет — это не то же самое, что быть вампирским отродьем.

— Возможно, но оттуда, где я сижу, разница сейчас ничтожна. — Он подождал достаточно долго, чтобы услышать, как паладин скрипнул зубами, а затем добавил: — Могу я кое-что предложить?

— Давай, — настороженно отозвался ден Суриэль.

— Технически ты не станешь клятвопреступником, пока не позволишь мне уйти на свободу, верно? — Увидев кивок ден Суриэля, Астарион снова улыбнулся. К нему возвращалось старое забытое чувство — азарт от возможности вывернуть правило наизнанку так, чтобы проскользнуть сквозь него. Прошло очень много времени. — Так не позволяй. Не спускай с меня глаз ни на секунду. Мы союзники до тех пор, пока не выберемся и пока кровь не окажется у нас. — Он поднял пустые руки. — У меня крови нет. А у тебя?

Паладин сузил глаза.

— Ты знаешь, что нет.

— Как только этот флакон окажется у нас, мы перестанем быть союзниками, и ты сможешь убить меня с чистой совестью.

Ден Суриэль склонил голову набок.

— И ты просто будешь стоять и смотреть, как я это делаю?

— Нет, разумеется, нет. Полагаю, это будет… — Заклинание истины, по крайней мере, позволяло ему подбирать слова. Он остановился на: —…интересно. Но пока ты планируешь меня убить, ты ведь не нарушил клятву, не так ли?

Паладин медленно покачал головой.

— Не думаю, что богов впечатляют юридические уловки.

Астарион, для которого закон лучше всего описывался как набор слабо связанных между собой лазеек, пожал плечами.

— Ты скоро это выяснишь, разве нет?

— Хм.

Глаза аасимара впились в него. Астарион изобразил беззаботность.

— Конечно, если ты оставишь меня в живых, полагаю, есть шанс, что ты сможешь выследить меня и найти логово моего хозяина. То самое место, где он спит днем. Беспомощный.

Было ли это достаточно очевидно? Он же паладин. Для них тонкость — это, наверное, сорт выпечки. Он задался вопросом, насколько Касадор обрадуется, если ему преподнесут кровь бога и живого паладина-аасимара в придачу, но тут же поспешно похоронил эту мысль, пока заклинание истины не заставило его выболтать ее вслух.

Ден Суриэль смотрел на него так долго, что Астарион уже начал всерьез опасаться, не придется ли ему рисовать схему. Затем мужчина медленно кивнул.

— Что случится с тобой, если этот вампир будет убит?

— Я останусь отродьем, но смогу контролировать собственный разум. Возможно, не идеальный расклад, но это лучше, чем моя нынешняя жизнь.

— Я всё равно буду обязан тебя убить.

— Да. Но прежде чем это произойдет, ты можешь умереть, или я могу умереть, или могут вторгнуться иллитиды, или небо упадет на землю.

Паладин молчал, явно взвешивая варианты. Возможно, пришло время немного его подтолкнуть. Астарион позволил языку скользнуть по нижней губе. Взгляд аасимара оказался прикован к этому движению.

— А разве ты не хочешь меня убить? — спросил Астарион.

Паладин густо покраснел и отвел взгляд.

— Поверь мне, — произнес он своим низким, золотистым гравием голосом, — больше всего на свете я хочу… мм… — Он поперхнулся, словно слова вытаскивали из него клещами: — Убивать тебя кажется такой чертовски бессмысленной тратой.

— О. — Астарион склонил голову набок. — О, я понял. Заклинание работает и на тебе тоже.

— Да, работает.

— И насколько же привлекательным ты меня находишь, Хан ден Суриэль? — Он позволил себе задержаться на слогах его имени, растягивая их, словно ласку.

— Я не должен считать вампира привлекательным.

— Это не тот вопрос, который я задал.

— Другого ответа ты не получишь.

Астарион расхохотался. Он вскочил на ноги.

— Тогда пошли. Поможешь мне украсть кровь бога, а потом сможешь попытаться меня убить… и кто знает, что еще может случиться в промежутке?

В этот момент паладина явно осенила какая-то мысль, и он, сузив глаза, посмотрел на Астариона снизу вверх.

— Возможно, было бы лучше нарушить клятву, чем отдать кровь живого бога повелителю вампиров. — В его голосе снова зазвучали те самые звенящие нотки. — Кто знает, какое зло твой хозяин намеревается с ней сотворить?

— Он хочет узнать, какая она на вкус.

Ден Суриэль моргнул. И уже куда более нормальным голосом произнес:

— Ты, блядь, издеваешься.

— Прямо сейчас я физически не могу этого сделать, помнишь?

Аасимар потер виски.

— Нас постоянно предупреждают о банальности зла, и всё же оно никогда не перестает меня поражать.

— Дорогой мой, видел бы ты его вкус в интерьерах.

Ден Суриэль медленно поднялся на ноги.

— Очень хорошо, — произнес он тоном, таким же усталым, как сердце Астариона. — Да простят меня боги. Я помогу тебе, чем смогу, а затем убью тебя, как и должен.

Он протянул руку и схватил Астариона за грудки. Помятые шелковые рюши смялись под его хваткой.

— Но ответь мне на один последний вопрос. Ты намереваешься проследить за тем, чтобы меня превратили в вампира?

— Боги и дьяволы, нет. — Астарион попытался представить, как аасимар вписывается в политические интриги Дворца Зарра, и подавил дрожь. Он наслаждался определенной долей хаоса, но это выходило далеко за рамки хаоса и прямиком в катастрофу. — Я об этом даже не думал.

— Тогда чтобы выпить мою кровь?

— Я не пью кровь разумных существ. — Это прозвучало слишком резко, поэтому Астарион улыбнулся, чтобы смягчить тон. — Дорогой, — промурлыкал он, наклоняясь так близко, что их разделял лишь кулак ден Суриэля. — Я бы хотел пососать отнюдь не твою шею.

Паладин отпустил его и поспешно отступил назад. Астарион прошел мимо с ленивой улыбкой на лице.

Это прошло куда лучше, чем я ожидал. Поразительно, как много можно наврать, используя правду.

А правда заключалась в том, что Астариону вообще-то не нравились шеи. У крупных млекопитающих там было слишком много хрящей. Будь у него выбор, он бы каждый раз выбирал бедренную артерию.

***

Гнев Астариона поддерживал его всю дорогу до смертного одра прабабушки. Как ни странно, ему даже в голову не приходило беспокоиться о том, что она не доживет до его приезда. Леди Эрикиния поддерживала в себе жизнь одной лишь силой воли на протяжении почти столетия. Она продержится ровно столько, сколько нужно, чтобы умереть перед подобающей публикой.

Баджия, знавшая его дольше всех, пару раз пыталась вывести его из этого настроения рассказами о своих путешествиях по далеким землям. Внешне он позволял себя очаровать, но лишь внешне, и она это понимала, поэтому в конце концов замолчала.

За время отсутствия Астариона поместье пришло в еще больший упадок. Они оставили лошадей привязанными у входа, потому что ни один конюх не вышел их забрать.

Входная дверь была приоткрыта. Внутри великое древо всё еще было живо, но по его стволу полз лишайник, а опавшие на мраморный пол листья так никто и не подмел. В коридоре, ведущем к покоям его бабушки, было холодно и пахло плесенью, а не благовониями.

Уэндин открыл для них последнюю дверь; на его лице читалось неприкрытое облегчение.

— Баджия. Мастер Астарион. Хвала всем богам, вы здесь.

Показателем его отчаяния было то, что он даже не потрудился закрыть за ними дверь, а поспешил обратно к постели своей госпожи.

Леди Эрикиния лежала на белых простынях, которые лишь подчеркивали землистый цвет ее кожи. Ее лицо и раньше походило на череп от старости, но теперь кожа так туго обтянула кости, что Астарион наполовину ожидал, что она лопнет и отслоится от скул при любом движении.

— Леди, — тихо позвала Баджия. — Мы здесь.

Глаза Эрикинии открылись. Правый помутнел от катаракты, но левый всё еще горел прежним огнем. Ее рука шевельнулась на покрывале, сдвинувшись на дюйм, и Баджия нежно взяла ее в свои.

— Мальчик? — прохрипела она; ее голос был лишь слабой тенью своего былого богатства.