Астарион сел, потирая запястья.

— Можешь меня винить? Запертый в одной камере с заклятым убийцей нежити? Разумеется, я хотел получить хоть какую-то страховку.

Паладин издал короткий, лишенный всякого веселья смешок.

— Ты не понимаешь. Ты уже уничтожил меня, вампир.

— Как по мне, ты выглядишь довольно-таки неуничтоженным.

На самом деле, Астарион находил, что тот выглядит весьма привлекательно. Эти скулы делали даже отчаяние сексуальным. Он подпер подбородок рукой и полюбовался представшей перед ним картиной: тем, как сжались эти полные губы, намёком на решимость в его безысходности.

Я мог бы провести его так через весь город, и каждая дева в радиусе трёх миль сбежалась бы, предлагая утереть его измученный лоб. Боги, да я мог бы брать плату за просмотр.

— Я не могу позволить одному из твоего племени уйти живым, — мрачно сказал паладин. — Не тогда, когда я могу тебя остановить. Это нарушение обета, который я дал Ордену. Ты не должен позволять нежити расхаживать на свободе. Но я не могу убить тебя, иначе стану клятвопреступником. Что бы я ни сделал, я нарушу клятву.

— Да-да, какой кошмар. — Астарион поднялся на ноги. — Ты уверен, что хочешь обсуждать это посреди коридора, который в любой момент может затопить армия скелетов?

— По крайней мере, если они меня убьют, я умру с нетронутыми обетами.

Астарион сказал себе, что не станет душить паладина.

— Ты еще не нарушил свои обеты. Возможно, выход всё-таки есть.

В конце концов, Астарион был почти уверен, что ден Суриэль согласился сдвинуться с места только потому, что паладин не хотел отпускать его одного. Он подождал, пока ден Суриэль проберется через пролом в стене рядом с охранным заклятием, а затем отвернулся. Он кожей чувствовал, как эти бледные глаза буравят его затылок, пока они торопливо шли по извилистым коридорам.

Наконец, он нашел укромную комнату, наполовину скрытую обвалом, и знаком велел ден Суриэлю войти. Паладин занял позицию у входа, подобрал небольшой осколок камня и пробормотал единственное слово. Камень начал светиться мягким белым светом. Он бросил его в центр комнаты, где тот упал к ногам Астариона.

Вампирское отродье и рыцарь молча изучали друг друга. Без тошнотворного зеленого освещения пещеры кожа аасимара казалась еще более золотистой, чем ожидал Астарион, с медными полутонами, которых он никогда не видел ни у эльфов, ни у людей. Россыпь отметин на его скулах поблескивала, как металл.

Он ничего не сказал о глазах Астариона. Возможно, когда твои собственные — сплошная белизна, ты учишься не судить других.

Итак, как бы это разыграть? За более чем сто лет ему еще ни разу не приходилось очаровывать жертву, которая знала, что он нежить. Обычно с паладином всё было бы проще простого — скажи, что видел, как кто-то пнул щенка в парке, и тебе пришлось бы бежать, чтобы за ним поспеть. Но в отсутствие щенка…

Его осенило. Астариону захотелось взвизгнуть от восторга, но он сохранил серьезное выражение лица.

— Не знаю, как ты, — сказал он, садясь, — а я просто вымотан.

Ден Суриэль стоял достаточно долго, чтобы Астарион начал задаваться вопросом, не отказывается ли этот человек демонстрировать хоть какое-то сходство с вампирским отродьем, но в конце концов он опустился на колени. Его обнаженный меч лежал у него на коленях — весьма недвусмысленное предупреждение.

— Что ж. Теперь я понимаю, почему возложение рук не сработало. Тем хуже для меня. — Горечь в его голосе, казалось, предназначалась им обоим. — Ты сказал, что может быть выход.

— Возможно. Разумеется, я не претендую на то, чтобы знать, что на уме у твоих богов.

Прежде чем он успел продолжить, паладин поднял руку, останавливая его.

— Погоди.

— Да?

Аасимар приложил свободную руку к своему священному символу и что-то пробормотал. На Астариона накатила волна прохладного воздуха, и в горле на мгновение встал комок.

— Что это было?

Улыбка паладина была не совсем приятной.

— Как тебя зовут?

— Петра… Пет… Астарион Анкунин. Ох, Пекло. — Астарион потер горло. — Ты сделал эту штуку, да?

— Если под «этой штукой» ты подразумеваешь наложение на комнату заклинания истины, то да. — Ден Суриэль смерил его взглядом. — Ты больше похож на Астариона, чем на Петраса. Почему ты мне солгал?

— Обычно я называю это имя, если меня подозревают в чем-то незаконном. — Астарион почувствовал, как на кончике языка вертятся слова: «потому что ты мне не нравишься», и плотно сжал челюсти.

— Кто твой хозяин?

Он попытался уйти от ответа, живо представив, что с ним сделает старик.

— Если мой хозяин узнает, что я рассказал тебе, это может быть очень опасно для меня. — И это была чистая правда.

Ден Суриэль нахмурился, но настаивать не стал.

— Какую еще ложь ты мне скормил?

Астариону пришлось задуматься. Очевидно, заклинание не даровало внезапного всезнания.

— Мое имя. Птица, которая ест ежей. Причина, по которой я полез на ту стену.

— А. Я ведь изгонял тебя, да?

— Да, и это было исключительно неприятно. — Магия не принуждала его к последней реплике; ему просто захотелось это добавить.

— Ты планируешь убить меня?

— Не в данный момент. — Когда глаза ден Суриэля сузились, Астарион развел руками. — Не могу сказать, что не попытаюсь убить тебя в целях самообороны, но в ближайшее время у меня таких планов нет. Живым ты для меня куда полезнее. — Он сделал паузу, а затем добавил: — Кроме того, ты слишком хорош собой, чтобы тебя убивать просто из прихоти. Я же не бью бесценные вазы и не сжигаю изысканные картины.

Когда аасимар покраснел, его кожа приобрела более глубокий медный оттенок. Он несколько раз откашлялся.

— Ты стал вампиром по доброй воле?

Лай Астариона прозвучал слишком громко в замкнутом пространстве.

— Поверь мне, у меня не было амбиций становиться вампирским отродьем. Какие-то ублюдки забили меня до смерти в переулке, и пока я истекал кровью, появился кое-кто и предложил помощь. — Он не знал, какой степени искренности требовала магия, но его гнев не был ложью. — Следующее, что я помню, — как продираюсь из гроба, находясь в рабстве у садистского ублюдка, который одной мыслью может поставить меня на колени. Я этого не выбирал. Никто бы такого не выбрал, если бы знал, каково это на самом деле.

— Тогда я тебе сочувствую. — Аасимар выпрямился. — Но я бы предпочел убить себя, чем влачить такое существование.

— Думаешь, я не пытался?

Крик Астариона отразился от каменных стен, пробудив эхо, которое издевательски зазвенело в ушах. Ден Суриэль уставился на него. Возможно, глаза аасимара и невозможно было прочесть, но крошечные мышцы его век были такими же, как у любого другого мужчины. Астарион наблюдал, как его изумление медленно сменяется ужасом.

— Твой хозяин не дает тебе этого сделать?

— Разумеется, не дает. Он потратил больше века на то, чтобы меня сломать. Зачем же пускать всё это коту под хвост?

Все лучшие лжи — это правда. Астарион увидел тот самый момент, когда отвращение паладина уступило место сочувствию. Будь тем самым избитым щенком, которого хочешь видеть в этом мире…

— Мне жаль, — тихо произнес ден Суриэль. — Я не знал.

— С чего бы тебе знать.

— Хочешь ли ты… чтобы я освободил тебя от этого рабства? Это не будет противоречить условиям моей клятвы Ордену.

У Астариона перехватило дыхание от смеха, от которого заныли ребра.

— Нет. Нет, боюсь, я хочу жить, каким бы неудобным это ни было.

— Но если повелитель вампиров так тебя мучает…

— Именно поэтому я и хочу жить. Прошло уже очень много времени. Если я просто возьму и сдохну, какой смысл был во всей этой агонии? — Он покачал головой. — Первые пару десятилетий, да. Я просто хотел, чтобы это прекратилось. Но оно не прекратилось. А теперь я хочу пережить этого жалкого старого ублюдка. — Он нарисовал пальцем бессмысленный узор в пыли, затем стер его. — Разве ты не видишь? Если я умру сейчас, то всё, что я вынес за последние сто пятьдесят с лишним лет, было напрасно. С тем же успехом я мог бы сдохнуть в том переулке. Но если я выживу… — Он развел руками. — Он не может жить вечно. И ты удивишься, как долго меня может поддерживать чистая злоба.