— Расстроен сильнее, чем просто от проломленной головы?

— Вполне возможно. Это оскорбляет мое чувство прекрасного.

Паладин вышвырнул последнего скелета из арки и обернулся, чтобы помахать Астариону, призывая его следовать за собой.

— А как твое чувство прекрасного относится к тому, чтобы бежать со всех ног?

— Теперь ты можешь полюбоваться изяществом моих пяток, — бросил Астарион и тут же пустился наутек.

Для человека, облаченного в такое количество лат и кольчуги, ден Суриэль развивал приличную скорость. К счастью, туннель здесь шел довольно прямо, а потолки были достаточно высокими, чтобы Астарион не беспокоился о том, как бы не расшибить лоб. Его куда больше тревожили ловушки, растяжки и внезапные ямы с кольями, но раз уж паладин пришел именно этим путем, то, надо полагать, он бы их уже нашел.

Впрочем, бежать вечно невозможно, даже если ты боишься, что за тобой гонятся мумии. Астарион сбавил шаг до трусцы, а затем и вовсе заковылял. Позади паладин делал то же самое.

Они привалились к стене. Ден Суриэль тяжело дышал. Астарион тоже — правда, скорее из чувства, что он должен это делать, чем из реальной необходимости. Он сунул руку в карман и достал фиалы, проверяя их на предмет трещин, и с облегчением нащупал лишь гладкое стекло.

Боги и дьяволы, ну и ночка. Ты проводишь десятилетия в одной и той же рутине, где нет ничего увлекательнее редких краж со взломом, а потом тебя спускают с поводка на одну ночь, и ты обнаруживаешь, что с боем вырываешься из лап культа нежити.

Он начал смеяться. Он ничего не мог с собой поделать. Вероятно, он звучал как сумасшедший, но он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким живым. Возможно, с тех самых пор, как действительно был жив.

— Эм… Петрас?

Астариону потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, что он солгал о своем имени. Он стер слезы с глаз и попытался взять себя в руки.

— Да?

— А правда существует птица, которая ест ежей?

— Да пекло его знает. Я покинул сельскую местность так быстро, как только это эльфийски возможно. Там было слишком много чистого воздуха.

Это заставило ден Суриэля тоже рассмеяться, что в итоге привело к тому, что они оба сползли по стене, держась за бока.

— Это было даже не так уж и смешно, — жалобно произнес Астарион, отчего паладин засмеялся еще сильнее. — Это просто… хех… выход напряжения…

— Как сказал жрец дочери дриады.

Астарион даже не знал шутки, на которую ссылался аасимар, но это снова спровоцировало у него приступ смеха. Если бы от каждого смешка у него не кололо в ребрах, он не был уверен, что вообще смог бы остановиться.

Когда они наконец перевели дыхание, ден Суриэль вопросительно приподнял бровь.

— Уверен, что не хочешь вернуться и попытаться перебить их всех?

— Боги, в тебе и правда сидит тяга к смерти, да? — Он выпрямился. — Все люди-ласки такие?

— Барсуки. И я бы не назвал это тягой к смерти. Скорее, тягой к триумфальному финалу.

Астарион покачал головой, приходя в себя.

— Что ж, у меня нет ни того, ни другого. В любом случае, может быть, тебе повезет, и они пошлют кого-нибудь за нами.

— О, правда? — Ден Суриэль оглянулся туда, откуда они пришли.

— Лично я бы точно послал. Я бы побоялся, что ты пойдешь и расскажешь всем в своем ордене о гнезде нежити под городом.

Аасимар фыркнул.

— Нас не так уж много, и мы раскиданы по всему миру. Я и сам-то давненько не видел ни одного из наших.

— Да, но они об этом знают?

— Умен, так же как и красив, я погляжу.

— Мой дорогой паладин, ты не знаешь и половины.

— С нетерпением жду возможности это выяснить. — Ден Суриэль подмигнул ему и зашагал по туннелю. Астарион схватил его за руку. По правде говоря, это было похоже на то, как лиса хватает ломовую лошадь, но аасимар всё же остановился.

— Хотя я прекрасно понимаю, что паладины считают ловушки теми штуками, которые принято открывать лицом, смею предложить позволить мне всё же проверить путь впереди?

— Я уже проходил здесь один раз.

— Да, и наши друзья внизу, несомненно, в курсе этого факта. На их месте я бы как минимум поставил охрану.

— …Да, справедливо.

Астарион скользнул вперед по коридору, пристально изучая тени. Стены здесь обрушились в нескольких местах, а пол был усыпан щебнем. В некоторых проломах было достаточно места, чтобы там мог спрятаться враг.

Он не заметил ничего подозрительного и обернулся, чтобы помахать ден Суриэлю. Из-за слабого свечения паладина казалось, будто он стоит в своем собственном луче света. Астарион почувствовал, как у него скрутило живот.

Серьезно? Это никакие не бабочки в животе. Это смешно. Я не чувствовал бабочек с тех пор, как встретил того восхитительно застенчивого юного сорвиголову в Сильверимуне. Того, у которого через всю спину был вытатуирован невероятно впечатляющий меч.

Ден Суриэль поспешил к нему, и в животе снова затрепетало.

Может, дело не только в том, что он привлекателен. Может, дело в самой идее осквернить всю эту непреклонную добродетель.

Было трудно сказать, куда смотрят эти бледные глаза, но аасимар внезапно вскинул голову, и его губы превратились в суровую прямую линию. Астарион резко развернулся, ожидая увидеть надвигающееся на него нечто с зубами и щупальцами.

Ничего. В коридоре не было ничего, кроме пыли и осыпавшегося камня. Астарион попятился, гадая, что же увидел паладин.

Едва уловимый проблеск света сверху привлек его внимание. Он поднял голову. На потолке мерцала и угасала руна. Она была частью линии, вырезанной в камне, которая спускалась по стене и исчезала под пылью. Астарион уставился на собственные следы и на символы, едва заметные под ними.

Это были не бабочки. Трепет был вызван тем, что он стоял прямо посреди охранного заклятия.

Заклятия, которое не могли пересечь живые.

Да пошла ты, Тимора, — подумал он, как раз в тот момент, когда латная рукавица сомкнулась на его шее.

***

Астарион не впервые оказывался прижатым к земле, когда мужские руки мёртвой хваткой стискивали его запястья. И даже не в десятый раз. Однако это был первый раз, когда партнёр проделывал это, будучи закованным в латы.

— Что ты такое? — прорычал ден Суриэль, и его голос сорвался в тот самый странный звенящий регистр. — Упырь? Умертвие? Лич?

Он стоял коленями на груди Астариона, и каждый раз, когда он переносил вес, какое-нибудь из ушибленных ребер Астариона отзывалось болезненной сонатой.

— Прикуси язык. Ни у одного лича нет такой хорошей кожи.

— Ты не можешь быть вампиром, иначе уже давно бы превратился в летучую мышь.

Казалось, больше не было смысла притворяться. С некоторой нежитью, возможно, и требовались драматичные меры, но обезглавливание сработало бы на Астарионе ничуть не хуже, чем на мумиях.

— Я вампирское отродье. Я не смог бы превратиться в летучую мышь, даже если бы захотел, а я не хочу. Я ни за что не превращусь в летучую мышь.

— Дитя тьмы, — прорычал аасимар.

— О, мне нравится, как это звучит. — Астарион улыбнулся ему снизу вверх, пытаясь игнорировать то, как бешено колотится его собственное сердце. — Куда приятнее, чем «отродье».

Хватка ден Суриэля на его запястьях стала жёстче, латные рукавицы впились в кожу.

— Я должен убить тебя прямо сейчас.

— Вероятно. — Он приподнял голову, пока их носы почти не соприкоснулись. — Но, конечно, ты ведь поклялся защищать меня ценой своей жизни и души.

Паладин резко отшатнулся. Милая, добрая Тимора, я беру назад все гадости, которые когда-либо о тебе думал. Астарион развил успех, проведя языком по пересохшим губам.

— Всё, что тебе нужно сделать… это нарушить своё слово.

Паладин выругался и отскочил назад. Астарион успел заметить на его лице неподдельный ужас, прежде чем тот оказался на другой стороне коридора. Интересно.

— Вот почему ты хотел, чтобы я поклялся, — с горечью произнес ден Суриэль.