— Лазло! Этот занудный тупица. — Леди Эрикиния цокнула языком. — Все же он живет в Сильверимуне. Это сойдет, пока городской дом не будет готов. Поцелуй прабабушку, мальчик, и собирай вещи.

Астарион послушно поцеловал ее похожую на череп щеку и пошел паковать чемоданы, кипя от тайного волнения. Сильверимун! Город! Наконец-то!

***

Баджия служила ему проводником и телохранителем в дороге. Они были в пути, наверное, минут тридцать, когда Астарион тихо сказал:

— Городской дом на самом деле не ремонтируют, не так ли?

— Нет, — ответила женщина, глядя прямо перед собой. — Его продали десять лет назад, чтобы мы могли продолжать платить прислуге.

— Понятно.

Был свежий осенний день, и воздух пах древесным дымом. Под копытами лошадей хрустели листья. В ветерке, теребившем волосы Астариона, чувствовался намек на холод.

— Когда ты понял? — спросила Баджия.

Астарион провел рукой по шее своей кобылы.

— Это никогда не было чем-то одним. Просто мелочи складывались воедино. Конюшня огромна, но в ней всего четыре лошади. Большая часть дома закрыта и либо пуста, либо скрыта под чехлами от пыли. — Он взламывал замки в эти крылья и проводил много счастливых часов, исследуя их, но по мере того, как он становился старше, ему начала приходить в голову странность происходящего. — Насколько все плохо?

Баджия пожала плечами. Прошли годы, но ее кудри были такими же темными, как всегда, а в уголках ее желтовато-карих глаз не было ни морщинки.

— Достаточно плохо.

Астарион приподнял бледную бровь и стал ждать. Он так и не перерос своего желания произвести впечатление на Баджию — на самом деле, он все еще был довольно безнадежно в нее влюблен, поклоняясь ей как герою, — но он также научился ее предсказывать. Она редко могла вынести выжидательное молчание.

Его сопровождающая тяжело вздохнула.

— Леди Сильверимуна издала указ, позволяющий леди Эрикинии умереть в ее собственном доме, за заслуги, оказанные давным-давно. Поместье и те немногие земли, что к нему прилагаются, заложены по самую крышу. В тот момент, когда она наконец умрет, ее кредиторы налетят, как шакалы. — Уголок ее рта дернулся в улыбке. — Хотя она пережила некоторых из них, старая мегера. Никто не ожидал, что она протянет так долго.

— Сколько она должна?

— Больше, чем ты смог бы заработать за дюжину жизней. — Баджия бросила на него кривой взгляд. — Ты мог бы убить старейшего дракона Фаэруна, продать каждый его кусочек от языка до хвоста, притащить его сокровища на рынок, и, возможно, ты бы покрыл проценты. На какое-то время. И это только деньги. Есть кредиторы, которые имеют дело с более… сложными… материями.

Астарион, который и впрямь лелеял мысль совершить что-нибудь дикое и лихое, поспешно сменил тему.

— Значит, мои наставники… — Он все еще испытывал привязанность к своей наставнице по речи, которая муштровала его до тех пор, пока самый проницательный придворный не поклялся бы, что его воспитывали как аристократа с первого вздоха.

— Им платили другой монетой. Сын той дворфийки был чернокнижником, который заключил неудачную сделку. Твоя прабабушка помогла выпутать его из лап покровителя. Твой учитель истории был вполне рад кровати и еде. Мало кто из историков богат.

Астарион позволил молчанию затянуться на какое-то время.

— Прабабушка знает?

Баджия вздохнула.

— Иногда? Она не выжила из ума. Она остра как бритва, когда ей этого хочется. Но я думаю, она предпочитает не знать. Ей хотелось бы, чтобы мир был таким же, каким он был двести лет назад, поэтому она просто живет в том мире, а все мы крутимся вокруг.

— Все мы?

— Я. Уэндин. Теперь ты.

***

Дальний родственник Астариона, Лазло, был пухлым мужчиной, унаследовавшим свои заостренные уши от матери-Анкунин, и очень мало чего еще. Его кабинет был уставлен книжными полками, и ради всех этих томов в кожаных переплетах, что заполняли их, должно быть, освежевали целое стадо коров. Он посмотрел на Астариона поверх очков и спросил:

— Итак, что ты умеешь?

Астарион возмутился его тоном, но не показал виду. Если он обидит этого человека, есть шанс, что его отправят обратно в поместье. Он увидел достаточно города по дороге сюда, чтобы дать себе клятву быть вежливым даже с кокатрисом, если это потребуется.

— Сэр?

Лазло снял очки и потер глаза.

— Ты волшебник, чернокнижник, друид? Есть хоть какой-то магический талант?

— Насколько мне известно, нет, сэр.

— Боец? Хорошо стреляешь из лука? Склонен к приступам берсерка?

— Я хорошо владею рапирой… — Баджия откашлялась, и Астарион поправился: — Я сносно владею рапирой, сэр. Могу я спросить, почему вы интересуетесь?

— Тебе понадобится какой-то способ зарабатывать на жизнь, когда старуха умрет, — прямо сказал Лазло. — В мире есть места, где смазливое личико и хорошая речь прокормят тебя, но не здесь, на Севере. — Ему в голову пришла внезапная мысль, и он поморщился. — Забери меня Преисподняя, ты ведь не бард, а?

— Нет!

— Спасибо богам за малые милости. — Лазло протер очки. — Так что же ты умеешь?

— Я… э-э… — Астарион на мгновение опешил. Он многому научился на попечении леди Эрикинии, но не был уверен, как превратить что-либо из этого в заработок. Девять Преисподних, я не создан для того, чтобы быть учителем хороших манер. Он был очень хорош в спорах и в поиске лазеек в любом правиле, которое к нему применялось, но он был почти уверен, что лазейками сыт не будешь.

Баджия откашлялась.

— Он умеет читать и писать красивым почерком.

— Да неужели? — Лазло вдруг выглядел заинтересованным. — Моя писарь ушла рожать выводок котят. Сядь вон за тот стол и перепиши это. — Он шлепнул перед Астарионом кусок пергамента. — А теперь пойдемте со мной, госпожа Баджия, и расскажите мне, как поживает старуха…

Они ушли, закрыв за собой дверь. Астарион нашел в столе бумагу и чернильницу. А также изрядное количество кошачьей шерсти, что навело его на подозрение, что обычным писцом Лазло была табакси. Он принялся переписывать пергамент своим лучшим почерком. Кажется, это была предлагаемая поправка к закону, регулирующему… городские цветочные горшки?

Астарион мысленно пожал плечами и склонился над своим письмом.

Закончив, он встал и подошел к окну кабинета. Окно выходило на улицу, которая по меркам Сильверимуна была не особо впечатляющей, но для Астариона она была настоящим пиршеством. Плющ карабкался по стенам и обвивал окна, словно любовник. Поверх крыши дальнего здания он мог видеть башни и верхушки деревьев, тонкие шпили и ветвистые сумеречные деревья. Даже вымощенная булыжником улица была прекрасна: камни уложены извилистыми волнами, тротуары усеяны мозаикой из плитки просто для того, чтобы быть красивыми.

Он был здесь. Он был в городе. И он все еще был полон людей: людей, одетых в тысячи цветов, в ткани, о которых он даже не мечтал; людей с украшениями, стекающими с их волос, шей и кончиков пальцев; людей с накрашенными губами, веками и руками. Запахи от близлежащих тележек с едой обещали мясо, которое он никогда не пробовал, и специи, которые он никогда не мог себе представить. По пути к дому кузена они прошли мимо фрески, нарисованной на стене здания — снаружи! Где непогода могла добраться до нее и стереть, и никто об этом не беспокоился! Выставленное напоказ богатство было настолько экстраординарным, что Астарион даже не обратил внимания, что именно там было нарисовано, лишь то, что это было огромным, красочным и роскошным.

И было еще кое-что, кое-что, на что он не обращал особого внимания в семь лет, но на что очень сильно обратил внимание в семнадцать. В этом море людей были юноши с подведенными сурьмой ресницами и женщины, одетые в прозрачные шелковые вуали, стройные создания, двигающиеся с бескостной грацией змей, и фигуристые женщины с грудью и бедрами, словно у богинь земли.

Астарион хотел всего этого. Он хотел утонуть в этом — попробовать на вкус все, выпить все, трахнуть все. Город был банкетом, и годами он не знал, что умирал от голода.