— Ох, мой бедный мальчик, — сказала она, прижав руку к груди и тяжело дыша. — Ох, садись, и я расскажу тебе о том, как мой отец учил меня брать барьеры. Уэндин, принеси бренди. Думаю, столетней выдержки.

Уэндин едва заметно поклонился.

— Боюсь, у нас закончился столетний, мадам.

Леди Эрикиния мягко цокнула языком.

— Все, что старше двухсот лет, не должно использоваться в медицинских целях.

— Полагаю, у нас есть вполне подходящий пятидесятилетний, мадам.

Она вздохнула.

— Погреба оскудели, как и все мы. Что ж, принеси этот юный бренди для нашего юного родственника.

Прабабушка Астариона рассказала ему путаную, но уморительную историю, которая немного помогла. Бренди обжег горло, но, кажется, тоже подействовал.

Однако было кое-что странное: когда Уэндин наливал, Астарион мельком увидел этикетку. Хоть его образование на винограднике и оставляло желать лучшего, в этикетках на бутылках он разбирался отлично, и этой было далеко не пятьдесят лет, и даже не десять.

Он посмотрел на Уэндина, и тот едва заметно покачал головой.

Это было странно, но сейчас вокруг происходило так много странного, что Астарион уже не понимал, как ко всему этому относиться.

Когда он не ужинал с леди Эрикинией, то ел со своей наставницей по манерам — которая пересыпала беседу напоминаниями о локтях и размере кусков, — либо с Баджией, а иногда и в одиночестве. В поместье не было мальчиков его возраста.

Возможно, ему было одиноко, но если так, то одиноко ему было всю жизнь. А теперь он хотя бы был одинок в комфорте и узнавал что-то новое, и даже если приходилось усердно трудиться, это была работа, которую он делал без отвращения, в отличие от работы на винограднике.

Баджия обучала его танцам и азам боя на рапирах. Они тренировались в небольшом дворе с утоптанной землей возле конюшен, который больше не использовался, а по его краям росли сорняки, выпускавшие маленькие радостные желтые цветочки.

— Смогу ли я драться на дуэлях? — спросил он однажды у Баджии, после того как она гоняла его по двору, пока они оба не выдохлись.

— Драться — да. Побеждать… вряд ли. — Она откровенно оглядела его с ног до головы, словно покупатель лошадь сомнительного вида. — По крайней мере, пока не нарастишь больше мышц, чем я от тебя ожидаю. У тебя есть скорость, что чертовски лучше, чем ничего, но одно неверное парирование против более тяжелого меча — и твой клинок сломается.

Астарион, лелеявший тайную фантазию о том, чтобы стать лихим фехтовальщиком, вздохнул.

— Вероятно, из тебя бы вышел неплохой боец на ножах, — небрежно бросила Баджия, собирая снаряжение.

Уши Астариона тут же навострились.

— Ножах? — Мечты о дуэлях мгновенно сменились мечтами о дерзких ночных убийствах: он спрыгивает с крыши, чтобы вонзить нож в почку какого-нибудь гнусного злодея, занятого тем, чем обычно занимаются гнусные злодеи.

Баджия застонала.

— Не делай такое лицо. Это не то, чему положено учиться аристократам. Это грязный, подлый бой, и твоя прабабушка, вероятно, не одобрила бы, если бы я стала тебя учить.

— Ты то же самое говорила о замках.

Она потерла переносицу.

— О чем я уже жалею.

— Но ты можешь меня научить?

Женщина оглядела двор, словно ожидая, что кто-то придет ей на выручку. Когда никто не появился, она посмотрела на небо, возможно, надеясь на неминуемую атаку дракона. Когда и это не материализовалось, ее губы исполнили сложный танец и в итоге замерли в смирении.

— Могу. Хотя бы потому, что отправить тебя в мир с мечом — значит напроситься на то, чтобы тебя выпотрошили как рыбу, а мне было бы жаль, если бы все эти уроки танцев пропали втуне. — Она протянула руку и взъерошила ему волосы, что он ненавидел от большинства людей, но ему это скорее нравилось, когда это делала Баджия. — Ладно. Покопаюсь, найду пару затупленных кинжалов и посмотрю, что смогу сделать.

Астарион взялся за бой на ножах, как гусь за погром. Ему нравилось, что стратегия заключалась в том, чтобы сблизиться с противником и обезоружить его, и еще больше ему нравилось то, что удар противнику в почку считался вполне законным путем к победе. Более того, он был в этом хорош. Хоть Баджия и побеждала его в девятнадцати случаях из двадцати, для этого ей приходилось действовать быстро, а те редкие случаи, когда ему удавалось нанести ей удар, заставляли его сиять от гордости.

Он чувствовал себя опасным, а будучи двенадцатилетним мальчишкой, он имел до обидного мало возможностей испытать это чувство.

Просто вышло ужасно неловко, когда в день его тринадцатилетия мать приземлилась прямо перед ним в тот момент, когда он пытался провести затупленным кинжалом по горлу Баджии.

***

Он не следил за небом, в этом-то и была проблема. Первые двенадцать лет своей жизни Астарион знал: если он видит небо, то его мать может за ним наблюдать, что несколько омрачало его ранние эксперименты с мастурбацией. Но за последний год он отвык от этого и сейчас смотрел на руки Баджии, чтобы понять, с какой стороны она собирается ударить, — а затем он сделал финт, она уклонилась, и он рванулся вперед, пытаясь прорвать ее защиту, — когда совершенно внезапно раздался пронзительный крик, между ними вклинился ястреб, и Астарион ударил Баджию навершием кинжала по виску, вырубив ее.

Баджия с проклятием повалилась назад. Астарион со вскриком плюхнулся на задницу. Его мать просто рухнула вниз, коротко замерцала и превратилась обратно в эльфийку.

Астарион знал, какими хрупкими могут быть птичьи кости, и он почувствовал хруст.

— О, Преисподняя, я убил ее.

Он очень надеялся, что Баджия скажет: «Нет, не убил», но она не сказала. Вместо этого женщина опустилась на колени на утоптанную землю тренировочного двора и нащупала пульс его матери.

— Она все еще дышит, — сказала она через мгновение, и Астарион смахнул слезы облегчения. — Иди найди Уэндина и скажи ему, что тебе нужно зелье лечения.

Астарион побежал за дворецким и наконец нашел его за чисткой серебра в буфетной.

— Должен… должен вам сказать… Баджия… нужно… зелье лечения…

Уэндин был из тех невероятно компетентных людей, которые могут заставить окружающих почувствовать себя менее компетентными одним лишь своим присутствием в комнате. Он отложил серебряную лопатку для пирога, подошел к шкафу, достал пузырек и сказал:

— А теперь ведите, господин Астарион.

Его мать не двигалась. Сердце Астариона застряло в горле, но Баджия взяла зелье, растерла полную ладонь по шишке на голове Мирианы, затем по шее, а остаток влила ей в рот, предварительно перевернув.

Мать Астариона пришла в себя с удушливым хрипом, закашлялась и села.

— Что…? — Она дико огляделась. — Астарион!

— Да, мама, я в поря… ох!

Она бросилась ему в объятия, вцепившись в него. Астарион посмотрел на нее сверху вниз, задаваясь вопросом: И когда она стала такой низкой? Теперь он был с нее ростом. Она выглядела… маленькой. Маленькой и потрепанной, ее волосы торчали во все стороны, как одуванчик, одежда была не просто грубой, но и изношенной, с растрепавшимися подолами, не зашитыми и, вероятно, даже не замеченными прорехами.

— Почему ты на него нападала? — требовательно спросила она, повернувшись и свирепо глядя на Баджию.

— Мама, она на меня не нападала. Она учила меня защищаться на случай, если кто-то попытается напасть на меня.

Она отстранилась, сузив глаза, но не выпуская его руки.

— И зачем тебе вообще это знать?

— Потому что мы живем в нестабильном мире, — сказала леди Эрикиния. — Мы не можем просто превратиться в птицу и улететь.

Мать и сын обернулись. Древняя эльфийка стояла в дверном проеме, опираясь отчасти на высокий посох, но в основном на Уэндина. Она смотрела на внучку с выражением, которое Астарион научился читать как раздраженную привязанность.

— Прошел год, — сказала Мириана. — Вы сказали, что он сможет вернуться через год.

Леди Эрикиния приподняла бровь, ее пергаментная кожа скользнула по черепу.