Астарион вынужден был признать, что, вероятно, нет.

— Нет, не стал бы. Никто бы не стал. Общество вряд ли бы позволило… — Она осеклась; последние слова замерли на ее языке.

— Позволило что?

Дворфийка пренебрежительно покачала головой.

— Незначительная деталь. В твоем случае, — сказала она, уперев руки в свои приземистые бедра, — как бы изысканно ты ни был одет, если ты выйдешь в общество, разговаривая так, как сейчас, люди будут прикрывать рты руками, посмеиваясь над деревенщиной.

Астарион покраснел. Его одежда и впрямь была очень изысканной — шелк, скользящий по коже, словно туман, перчатки из лайки, ощущавшиеся на пальцах мягкими, как масло, вышитые манжеты всех цветов павлиньего хвоста. Все это было извлечено из верхних чердаков и перешито по его меркам, но обноски предыдущих поколений Анкунинов были до абсурда роскошными.

Баджию и Астариона отправили на чердаки на следующий же день после прибытия Астариона, с указанием «найти что-нибудь подходящее для него на первое время». Астарион забрался по приставной лестнице, которая сама по себе была прекрасным, узловатым образцом друидского мастерства, и обнаружил себя в огромном пространстве размером с бальный зал. Пылинки плясали в свете слуховых окон, освещавших достаточно сундуков, сундучков, старой мебели, доспехов и изъеденных молью чучел, чтобы составить приличную сокровищницу для дракона со специфическими вкусами. Почти за тысячу лет Анкунины накопили невероятное количество вещей, большая часть которых в итоге нашла свой путь на чердаки.

— Так, — сказала Баджия, хрустя костяшками пальцев. — Посмотрим, что у нас тут есть.

В первом сундуке лежали старые льняные простыни, во втором — письма двух давно умерших любовников, а третий оказался заперт.

Баджия сунула руку в карман, вытащила два тонких кусочка металла, вставила их в замок и за пару мгновений отщелкнула его.

Астарион мгновенно отвлекся от чучела панцирницы, на которое облизывался.

— Ты только что взломала замок?

— И впрямь взломала, — ответила Баджия, присаживаясь на пятки. — И обнаружила сокровищницу… старого столового серебра. — Она подняла потускневшую вилку для салата. — Как мило.

— А можешь еще раз? И показать мне как? — Астарион читал книги, где лихие плуты вскрывали замки, но авторы никогда не вдавались в подробности. Он был почти уверен, что это какое-то магическое заклинание.

— Твоя прабабушка, вероятно, не одобрила бы, если бы я стала тебя учить.

— Пожа-а-а-алуйста? Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста?

Баджия вздохнула.

— Ладно, но если я узнаю, что ты используешь это, чтобы проникать туда, куда тебе не следует, я попрошу твою прабабушку наложить на тебя гейс. Это отмычка, а это вороток…

Оказалось, это не так просто, как могло показаться со стороны. Нужны были невероятно чувствительные кончики пальцев и уйма терпения. Она, вероятно, ожидала, что он в раздражении бросит это дело через несколько минут. Но он хотел произвести впечатление на Баджию так же сильно, как когда-то хотел впечатлить своего старого учителя, а целеустремленность ребенка, когда его что-то по-настоящему интересует, — это проклятие для родителей по всему миру.

Когда замок наконец щелкнул и открылся, Астарион так удивился, что упал на спину, а затем начал дико хихикать.

— Я сделал это! Я правда это сделал!

— Отличная работа, — похвалила Баджия. — А в сундуке у нас… о, довольно неплохой бархат. — Она вытащила ткань и стряхнула с нее пыль. От бархата пахло кедром, но когда Астарион провел рукой по ткани, это было похоже на поглаживание меха какого-то великолепного экзотического зверя.

— Похоже, это были туники. — Баджия приложила одну к плечам Астариона и фыркнула, когда ткань скопилась на полу у его ног. — Но мы можем отдать их ушить по размеру. — Она кивнула на его отмычки. — А теперь давай посмотрим, сможешь ли ты найти шелк к ним в пару, а?

К тому времени, как они собрали основу для подходящего гардероба, прошла почти целая десятидневка, и Астарион научился вскрывать как штифтовые, так и сувальдные замки, которые, как оказалось, были защищены не магией, а сложной системой металлических пластин, препятствующих повороту ключа. Баджия подарила ему его собственную отмычку, которую он ценил больше всех остальных своих вещей.

Это была великолепная десятидневка роскоши и запретных знаний. К несчастью, в конце этой десятидневки прибыла наставница по речи, и Астарион познал обратную сторону жизни аристократа.

Он хотел злиться на дворфийку. Хотел сказать, что не имеет значения, как он звучит.

Тем не менее, когда он говорил, он и сам слышал, насколько широко произносит гласные по сравнению с ней, с Баджией и остальной старшей прислугой.

Я звучу, как мой отец, — подумал он и поморщился.

Его наставница коснулась его плеча.

— Послушай меня, Астарион. Я здесь не для того, чтобы заставить тебя чувствовать себя неполноценным. Во многих других местах твой акцент сочли бы очаровательным. Но общество полно задир, которые накинутся на тебя, если заметят малейшую слабость. Я здесь для того, чтобы убедиться: когда ты выйдешь в свет, в твоем голосе или речи не будет ничего, что они могли бы использовать против тебя.

Астарион глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Часть его все еще хотела чувствовать себя уязвленной, лелеять эту обиду внутри себя и расковыривать боль, как наполовину зажившую болячку. Но другая, более взрослая часть его шептала: Ты хочешь остаться в этом мире шелков, шоколада и роскошных особняков? Или ты хочешь дуться, отказываться учиться и вернуться к разбрасыванию коровьего дерьма на земле под виноградниками?

Он выпрямился во весь рост, оказавшись всего на несколько дюймов выше своей наставницы.

— Учите меня, — сказал он. — Я готов учиться.

Дворфийка улыбнулась.

— Давай начнем с правильных форм обращения к титулованным особам, начиная с самых верхов. Повторяй за мной: Ваше Величество…

***

В первый год жизни в доме прабабушки Астарион учился не только речи и манерам. Она наняла учителя, который прямо заявил, что в чтении им мало чему можно научить Астариона, но зато они обучили его элегантному почерку, дополнившему тот практичный курсив, который он освоил в школе. Конюший научил его ездить верхом, что не доставило Астариону особого удовольствия, хотя, возможно, они просто не с того начали. В первый же день мужчина спросил его, ездил ли он когда-нибудь верхом, и Астарион, не подумав, ответил:

— О, да. Я ездил на своей матери.

Лицо конюшего стало абсолютно ничего не выражающим, и он сказал предельно осторожным тоном:

— Прости, юноша, мне кажется, я ослышался.

— На матери, — повторил Астарион. — Эм… она друид? — И, так как мужчина продолжал на него пялиться: — Иногда она превращалась в медведя? И в ломовую лошадь в тот раз, когда нам нужно было расчистить южное поле?

Конюший откашлялся и сказал:

— Это не совсем одно и то же. И… сынок? — Он наклонился и понизил голос. — Не говори людям такого. Или, если говоришь, уточняй, что ты был ребенком. Иначе у них сложится неверное впечатление.

Астарион в недоумении согласился. Конюший посадил его на пони. Пони в считанные секунды сообразил, что всадник ждет от него самостоятельных решений, после чего направился прямиком к ближайшей заросли клевера. Конюший достал из кармана фляжку, тоскливо на нее посмотрел, а затем убрал обратно, так и не притронувшись.

Идея удил, уздечек, поводьев и хлыстов показалась Астариону грубой, граничащей с чудовищностью, но в конце концов он научился управлять пони так, чтобы у конюшего не возникало желания выпить. На этом этапе он перешел на лошадь, которая была намного выше пони. Она была даже выше его матери в форме медведя — это наблюдение он оставил при себе. И она бегала намного быстрее, а когда Астарион упал, она не остановилась, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Она просто побежала дальше.

В тот вечер на ужин к прабабушке он пришел хромая. Они ужинали вместе раз в десятидневку и нерегулярно пили чай — в зависимости от того, как позволяло ее здоровье. Увидев, что он двигается так, словно сломал половину ребер и оба плеча, она спросила, что случилось, а выслушав ответ, расхохоталась.