— Кровь?

— Рог достать не так уж сложно. Я уже довольно много с ним экспериментировала. Но вампиризм передается через кровь, и я начинаю думать, что для его излечения тоже нужна кровь. Кровь невинных. Кровь, обладающая целительными свойствами. Что может быть лучше?

— Единороги мыслящие существа, — сказал Астарион. — Ты не можешь это пить.

— Я и не собираюсь её пить. Образец, который я имею в виду, в любом случае слишком старый, чтобы его можно было употреблять. К этому моменту он, вероятно, превратился в струп размером с банку.

— Как аппетитно.

Далирия пожала плечами.

— Кровь не хранится, если не обновлять наложенные на неё заклинания. Ты же знаешь.

Астарион и впрямь знал. На все кубки в доме Касадора были наложены легкие чары, чтобы кровь не сворачивалась слишком быстро, но у каждого из отродий был опыт, когда им бросали дохлую крысу, и кровь из её вен приходилось буквально выжевывать. Большинство из них на ранних порах также пытались умничать и прятать кровь в своей комнате, только чтобы обнаружить, что чары на кубках не слишком сильны, и содержимое высыхает или расслаивается в гнилостное месиво в течение нескольких часов.

Он уже собирался спросить, откуда она вообще узнала о крови единорога, но тут его картошка внезапно дёрнулась. От неожиданности Астарион едва не выронил миску, но успел поймать её у самого пола.

— Твоя картошка что-то делает.

— Уже?

У картофелины была дюжина глазков, которые медленно раскрылись, превратившись в мириады крошечных ротиков, усеянных микроскопическими зубками.

— …мама? — пропищала она тоненьким, придыхательным голоском.

— Это тревожно, — сказал Астарион. — Меня это тревожит. Что, во имя Девяти Преисподних, ты сделала с этим овощем?

— Я наполнила несколько горшков землей со мхом, предположительно извлеченным из тела мертвого бога Моандера, полила их настоем различных сомнительных трав и удобрила компостом из навоза отиуга.

— Обычное дело.

— …мама!

— Забирай свою злую божественную картошку, — сказал Астарион, протягивая миску. — Я не нанимался в няньки.

Далирия взяла картофелину щипцами — крошечные ротики безуспешно пытались их укусить — и бросила её в банку с жидкостью. Картофелина медленно опустилась на дно, барахтаясь настолько, насколько это вообще возможно для корнеплода. Далирия закрутила крышку и поставила банку на полку, что-то бормоча себе под нос.

— Твоя репа тоже собирается так делать?

Далирия с сожалением вздохнула.

— Не думаю. Меняется только картошка. Репа вообще ничего не делает, а семена моркови даже не проросли, хотя, возможно, попались бракованные. Не спрашивай меня о кольраби.

— Дорогая, уверяю тебя, я ни разу в жизни никого не спрашивал о кольраби и не намерен начинать, — картинно содрогнулся он. — Струп единорога почему-то кажется мне менее тревожным. Что ты планируешь с ним делать?

— Я собираюсь поместить в него каплю своей крови и посмотреть на результаты. — Она оставила свою репу и посмотрела на него. — Подумай только. Невинность в концентрированном виде. Если и есть что-то, способное вылечить вампиризм…

Астарион медленно покачал головой.

— Мыслишь ты не мелко, надо отдать тебе должное. И где же можно найти твою… э-э… банку со струпом?

Она рассказала ему.

***

В городе было два магических магазина, и «Волшебная лавка Гургана» была вторым. Изначальный волшебник, Гурган, умер несколько десятилетий назад, и теперь ею управлял родственник, который явно не находил радости в содержании магического магазина. Ходили слухи, что здание не убирали со времен Чумы Заклятий. В лавке, вероятно, хранились чудеса, но найти в ней что-либо, в том числе ловушки, было невозможно. И хотя магазины были общественными местами, куда вампир мог войти без проблем, а новый владелец жил в другом месте, неизвестно, какие магические контрмеры были установлены для защиты от воров.

Что ж, он сам сказал, что ему скучно.

Астарион оглядел фасад здания и тяжело вздохнул. Оно было четырехэтажным и построено в том архитектурном стиле, что распространен в Нижнем городе Врат Балдура, где любые остатки предыдущих построек на участке обмазывались строительным раствором и встраивались в конструкцию. Эти остатки включали приземистую кирпичную караульную будку, трубу стеклодува и остатки собора какого-то бога, которого никто не помнил, полные замысловатых деталей контрфорсов и нескольких разбитых горгулий. Это было похоже на свадебный торт, испеченный пьяными гоблинами.

Он проследил глазами возможный маршрут наверх, снял носки и ботинки, спрятал их в тени водосточной трубы и принялся за работу.

Он ненавидел паучье лазание. Он просто был в этом не очень хорош. Некоторые могли спокойно ходить вверх ногами по потолку, словно гравитация действовала на других. Аурелия была хороша в этом. Как и Вайолет, к его огорчению. Астарион же мог делать это только на четвереньках и только сняв обувь. Его мозг продолжал настаивать, что нет, низ вон там, и хотя он не падал, его ужасно тошнило, и он то и дело спотыкался.

Он еще раз огляделся, чтобы убедиться, что никто не смотрит, а затем полез вверх по стене здания, больше походя не на паука, а на страдающего анемией геккона, боящегося высоты.

Под карнизом гнездились голуби. Они еще не проснулись. Астарион убедился, что его ноги надежно упираются в каменную горгулью, протянул руку и свернул шею одному из них, прежде чем тот успел даже пошевелиться. Он вонзил клыки в пухлое тело, сквозь слой перьев, и вот оно. Кровь потекла по горлу, жидкая и горячая, крепче виски, мягче вина. Она пульсировала на языке, пока сердце голубя отчаянно билось, а крылья все еще дрожали в безумных попытках птицы вырваться. Астарион отдался нахлынувшим ощущениям, по сравнению с которыми лучший оргазм в его жизни казался банальностью.

Когда сердце голубя остановилось, а возбуждение наконец прошло, Астарион вытащил из зубов перышко и положил маленький трупик на крышу. Еще одного? Мне вообще-то работать надо…

Что ж, пожалуй, еще одного.

Он потянулся к другой птице, но та открыла глаза и завопила:

— Отвали, ублюдок! Ты что делаешь?

Астарион застонал. Блаженство от питья крови было вытеснено тяжестью раздражения.

— О, — сказал он. — Это ты.

Птица склонила голову набок, изучая его одним оранжевым глазом-бусинкой.

— Я тебя знаю?

— Мы встречались.

— Да неужели? — Птица на минуту задумалась. — Извини. Память уже не та. Так кто ты такой?

— Меня зовут Петрас, — солгал Астарион, — а ты — Генри-с-Крыши.

— Это я, — сказала птица, устраиваясь вне пределов досягаемости руки. — Это я. — Он оглядел крышу с собственническим видом. — Обчищаешь место?

— Таков был план.

Генри-с-Крыши кивнул.

— Хороший выбор, хороший выбор.

Каждый взломщик во Вратах Балдура знал, кто такой Генри-с-Крыши, хотя никто не знал, что он такое. Он определенно не был птицей, несмотря на то, что выглядел как весьма сомнительная помесь голубя и чайки. Существовало множество теорий: от потерянного фамильяра до друида, застрявшего в Диком облике, или ужасно неудачного заклинания полиморфа.

Любимой версией Астариона было то, что Генри был контрабандистом, заполучившим партию магических предметов, загнанным в угол Дозором и в отчаянной попытке скрыть улики попытавшимся проглотить жезл чудес.

Независимо от своего происхождения, Генри-с-Крыши занимал место где-то между чрезвычайно умным попугаем и чрезвычайно тупым человеком. Его память на большинство вещей была не очень хорошей, хотя он с точностью до минуты знал, когда местные таверны выносят мусор. В удачную ночь он был готов поработать часовым в обмен на что-нибудь съестное. На самом деле он был полноправным членом Гильдии воров, хотя ходили слухи, что казначей оплачивала его взносы сама после того, как он попытался расплатиться отрыгнутой сельдью.

— Вламываемся, значит? — спросила птица, глядя через плечо Астариона.