Счастлив? Она думала, он был счастлив? Астарион уставился на неё и вдруг осознал то, что рано или поздно осознают все дети: что их родители — всего лишь люди, а не боги, они не всезнающи и не умеют читать мысли. Ему было до смерти скучно, всё осточертело, он мечтал о городе и чуть ли не каждый день конфликтовал с отцом… а его мать даже не подозревала об этом.

Это дарило свободу. И это приводило в ужас. Он понятия не имел, как к этому относиться.

— Раз уж ты не выполнила свою часть уговора, нет причин и мне соблюдать свою, — заявила леди Эрикиния. — Но давайте спросим мальчика, согласны? — Она снова повернулась к нему. — Что ж, Астарион, у тебя есть выбор. Ты можешь развернуться и отправиться туда, откуда пришёл, или же можешь остаться здесь и узнать, что значит быть Анкунином. — Она улыбнулась своей мёртвой улыбкой. — Что ты можешь полюбить, а можешь и возненавидеть. Я ничего не обещаю.

Астарион посмотрел на мать. Она одними губами прошептала ему те же слова, что и вчера ночью на постоялом дворе: Скажи, что хочешь работать на винограднике, как твой отец.

Прабабушка промолчала, просто наблюдая за ним. Она была очень старой и немного пугающей, но она жила в поместье, подобного которому он никогда не видел, и даже её слуги носили шёлк.

Астарион облизал губы, чувствуя вкус шоколада, и стал искать лазейку.

— Если мне здесь не понравится, я смогу вернуться домой?

Его мать закрыла лицо руками. Улыбка леди Эрикинии расползлась в острозубый оскал.

— Разумеется, сможешь. Хотя я прошу тебя дать этому немного времени, чтобы сначала освоиться. Скажем, год?

— Тогда я хотел бы остаться.

Он бы извинился перед матерью, но она вскрикнула, её голос сорвался на соколиный клёкот, а затем она обратилась в птицу, бьющуюся крыльями о закрытые ставни окна.

Вендин отпер ставни, впуская в комнату поток света. Сокол вылетел в окно и исчез, оставив после себя лишь эхо.

***

Отродья собрались в покоях Касадора — месте наслаждений и ужаса, но по большей части ужаса. Астарион оглядел убранство: очередные дешёвые колонны из песчаника и крылатые солнечные диски, нарисованные ремесленниками, которые явно в глаза не видели ни крыльев, ни, возможно, даже солнца. Эти маховые перья нарисованы неправильно, — рассеянно подумал он. Он знал это лишь потому, что достаточно часто наблюдал за полётом матери и запомнил форму её крыльев, сам того не осознавая.

Хм. Он не вспоминал об этом долгие годы. Возможно, десятилетия. Прошло куда больше времени с тех пор, как он думал о её муже. Теперь при слове «отец» на ум приходил только один человек.

— Какая чудесная идея — бал-маскарад, — промурлыкал этот самый человек. — Я посетил в высшей степени захватывающий бал в прошлую десятидневку в доме Эоман, для… ну, неважно. — Он указал на шесть коробок, перевязанных лентами и стоящих на приставном столике. — Подарки для вас, дети мои.

Повисла секундная пауза, пока отродья взвешивали слово «подарки». Подарок в руках Касадора был опасной вещью. Это мог быть предмет невероятной красоты, ожерелье, выкованное из платины, или камзол, расшитый золотом. С таким же успехом это могла быть мёртвая крыса или перчатки из серебряной проволоки, выжигающие узоры на коже носителя.

Когда Касадор открыл первую коробку и явил свету маску из тиснёной кожи, отродья хранили молчание, но воздух в комнате дрогнул от шести выдохов — словно от неслышного вздоха облегчения.

Касадор поднял маску и покрутил её в руках. Это была морда белой лисы с длинной узкой пастью и металлически-золотыми отметинами вокруг глаз, завязывающаяся на чёрную ленту.

— Астарион, дитя моё, подойди сюда.

Астарион опустился на одно колено перед древним вампиром. Касадор надел маску ему на лицо и улыбнулся. Острые ногти скользнули в волосы Астариона, оставляя эротическое покалывание на коже головы. В былые времена Астариону нравилось, когда любовники играли с его волосами. Теперь же он отстранённо наблюдал за реакцией своего тела, откуда-то извне, и обрадовался, когда Касадор закончил завязывать ленту и позволил ему подняться.

— Как же она тебе идёт, дитя моё, — пробормотал вампир с полуприкрытыми глазами.

— У вас безупречный вкус, отец, — солгал Астарион. С моими-то белыми волосами и кожей? Нет, тебе нужен контраст, старый ублюдок, и маска должна была бы сочетаться с моей одеждой. Чёрная лиса или даже рыжая — вот что бы подошло. А так моя голова будет просто белым пятном, не имеющим ничего общего с остальным телом. Уф, остаётся только надеяться, что золото перекликнется с золотой вышивкой на этом камзоле.

В былые времена он был завсегдатаем балов-маскарадов и однажды даже надевал маску лисы, но это была фантастическая оранжевая маска, сделанная из десятков осенних листьев. И качество исполнения было куда лучше.

— О, о, я следующая! — взвизгнула Вайолет, хлопая в ладоши.

Касадор снисходительно улыбнулся и преподнёс ей маску волка в её любимом фиолетовом цвете. Астарион наклонился к Далирии и прошептал:

— Полагаю, ласки в магазине закончились. — Её губы дрогнули, но она ничего не сказала.

Петрасу вручили маску гончей, что его несомненно взбесило. Альмираж Юсена оказался слишком велик для его головы, и проволочные усы абсурдно торчали в разные стороны. Далирия получила сову с изящными золотыми перьями вокруг белой маски для лица. Астарион вынужден был признать, что она ей очень идёт.

— Для моей мудрой девочки, — сказал Касадор с улыбкой.

И конечно, старый ублюдок не знает, что у сов мозги меньше их глазных яблок. Матушка постоянно жаловалась, что после превращения в сову её мысли кажутся сплющенными.

Боги, он становился сентиментальным, впадал в ностальгию или что-то в этом роде. Он поправил ленты у своих заострённых ушей, чтобы лисья морда сидела лучше.

— А это в тон твоим рогам, моя дорогая, — промурлыкал Касадор, надевая на голову Аурелии маску чёрной козы. Её лицо оставалось бесстрастным, и Астарион подозревал — по тому, как она держала взгляд, — что под маской оно останется таким же. Так было всегда. По ней невозможно было понять, довольна она, унижена или что-либо ещё. Словно какая-то жизненно важная связь между её лицом и чувствами была разорвана давным-давно.

Она была такой, сколько он её знал. Ему было любопытно, всегда ли она была такой, или научилась этому при Касадоре, спасаясь бегством от собственной плоти, словно солдат, отступающий из горящей цитадели. Иногда, когда Касадору взбредало в голову помучить её, она реагировала, но Астарион всегда подозревал, что это была игра, что она специально кричала и скалила зубы, чтобы старый вампир удовлетворился вырванной реакцией и переключил своё внимание на кого-то ещё.

Когда Астарион был ещё совсем свежеобращённым и полным дураком, он задавался вопросом, не завидовала ли ему Аурелия, не злилась ли на нового соперника, просто хорошо это скрывая. И то, с каким наслаждением Касадор заставлял их грызться у своих ног, словно собак, отнюдь не помогало. Лишь позже, после появления следующего отродья, Астарион понял те эмоции, которые Аурелия никогда не показывала: жалость, неохотную солидарность, бесконечный вопрос: Смогу ли я тебе доверять? И, превыше всего, абсолютное облегчение от того, что появился кто-то ещё, чтобы отвлечь внимание их сира.

Быть игрушкой садиста — ужасно. Быть его единственной игрушкой — бесконечно хуже.

Садист хлопнул в ладоши, любуясь своими игрушками.

— Пойдёмте, дети мои. Нам пора встретить нашего гостя на ужин.

***

Гостем оказался высокий волшебник в малиновой мантии, что могло означать, что он был Красным Волшебником из Тэя, либо хотел, чтобы люди так думали. Ну или, разумеется, он мог быть одним из тех волшебников, которые называют себя «Такой-то Красный» или «Такой-то Алый», или любым другим цветом, который ещё не был занят. Большинство хороших цветов уже разобрали. Астарион однажды встречал волшебника, который называл себя «Арроз Экрю», вежливо кивнул ему, поинтересовался, как ему нравится вечеринка, затем извинился, ушёл в заднюю комнату и заржал, как гиена-оборотень в запое.