Лес сжимался вокруг, словно живой организм. Ветви сплетались, образуя густой, непроницаемый свод, заглушая шаги и поглощая дыхание. В этой густой, почти осязаемой тьме светлячки не просто мерцали – они были проводниками. Их бледно-зелёные огоньки пульсировали в едином, медленном ритме, вычерчивая в воздухе призрачные дуги. Они словно несли не свет, а клятву. Чарли следовала за этими огнями, чувствуя, как каждый вдох обжигает лёгкие. Воздух был наполнен запахом сырой хвои, прелого мха и чего-то сладковато-приторного, напоминающего увядающие орхидеи и старую, застоявшуюся магию. Тропа виляла, корни цепко хватали подол платья, а воздух становился всё тяжелее. Лес дышал.

Страх не комком лежал в груди, а холодным клинком вонзался между рёбер. Самым страшным было не само место, не неизвестность, а то, что единственный, кому она могла довериться, шёл впереди. Спригган, принц Лунории. Он дышал тем же воздухом, что и тот, кто забрал душу Генри. Его тень, созданная фосфоресцирующими жуками, сливалась с корнями. Чарли знала: если он решит, что она опасна, любопытна или бесполезна, лес примет её так же равнодушно, как её брата. Доверие здесь было не чувством, а расчётом. Как длина шага перед уколом, как угол парирования. Она шла за ним не из веры, а потому, что отступить означало умереть.

Внезапно деревья расступились. Корни, стволы, переплетённые лианы исчезли, уступив место бескрайнему полю. Высокая трава, серебристая от росы, доходила до пояса и шуршала, как сухой шёлк, расступаясь перед ними. Чарли остановилась. Над головой раскинулось небо, не похожее на привычное небо Олирии. Оно было живым, глубоким, усыпанным звёздами, которые горели ровным, холодным светом, образуя узоры, от которых кружилась голова. Воздух был разрежённым, колючим и пах далёкой грозой. Простор давил, но в нём была ясность.

Страх в её груди не исчез – он кристаллизовался. Превратился во что-то твёрдое, готовое резать. Мысль оформилась внутри, чётко и бесповоротно:Я не стану их добычей. Я стану их ошибкой. Я утоплю этот мир в крови тех, кто считает нас пищей. Но я верну нормальную жизнь человечеству. Даже если для этого придётся пройти по горе их трупов.

Ветер донёс далёкий мелодичный звон, напоминающий разбитое стекло. Данте кивнул, будто услышал её мысли. Он шагнул вперёд. Чарли последовала за ним, не оглядываясь, не сомневаясь. Впереди её ждал мир, где люди воспринимались как животные. Люди, в отличие от животных, обладают разумом. Они могут выжидать и нанести удар внезапно и смертоносно. И её первый удар будет точным.

Нина поняла, что Самайнтаун не любит чемоданы на колесиках, еще на вокзальной площади. Брусчатка здесь была старая, ломаная, с выбоинами, в которых стояла дождевая вода, и пластиковые колесики чемодана подпрыгивали на каждом камне и поддавались так неохотно, будто она тащила за собой раненое животное. Над вокзалом висела жестяная тыква с прорезанной ухмылкой, внутри которой мерцал бирюзовый огонек. От этого улыбка казалась не радостной и дружелюбной, какого тона придерживались все рекламные бюллетени, а хитрой и голодной.

Сам вокзал был похож на старую театральную кассу, которую принесли сюда туман и вихрь из багряно-желтых листьев. Воздух пах сладко, но сладость эта была как у фрукта, который уже начал портиться у косточки. Осень в Самайнтауне, по слухам, никогда не заканчивалась, так что и фруктов, и листьев здесь было много, почти до колен. В окнах близлежащих жилых домов из светлого клинкерного кирпича дрожал желтый свет, под навесами магазинов покачивались гирлянды и украшения из высушенных тыкв. Каждая имела свое выражение: одна презрительно щурилась, другая скалилась, третья, крошечная, размером с кошачий черепок, словно собиралась плакать. Нина очень хорошо понимала ее, она тоже готова была разрыдаться, ведь ужасно устала и вдобавок натерла ноги. Но не решилась присесть на скамейку: компания мужчины, расположившегося на ее краю, с оленьими рогами, торчащими из шляпы, и копытцами вместо ног, читающего газету верх-ногами, как-то не располагала к отдыху.

Только за те десять минут, что они с сестрой шли от вокзала до стоянки такси, Нина успела насчитать по меньшей мере дюжину таких «кадров». Везла их до отеля и вовсе девочка лет десяти на вид, жующая карамельное яблоко зубами столь острыми, что ими было впору открывать консервные банки. Однозначно Самайнтаун не был похож ни на один город из тех, в которых они уже побывали в поисках спасения, – и на тот, что наконец-то подарит его, тоже. Скорее, Самайнтаун выглядел как место, где они умрут.

Но что им еще терять?

– Я уже была здесь, – прошептала Мару́.

Она брела рядом, неся свой маленький рюкзак на одной лямке. Тридцать минут назад, в поезде, Мару почти заснула у окна, привалившись к стеклу лбом, и Нина успела подумать, что поездка пройдет легче, чем она боялась. Теперь же, когда сестра беспорядочно дрыгала в воздухе рукой и снова жевала рыжую прядь волос, Нина понимала, что ошиблась. Возможно, в этот раз будет даже хуже, чем до этого. Но разве тяжелый путь не обещает богатую награду?

– Нет, мы никогда сюда не приезжали, – ответила Нина и потянула чемодан через лужу. – Это наша первая поездка в Самайнтаун.

– Нет. Я была, была! Просто не с тобой. Была!

Нина сжала ручку чемодана сильнее. В такие моменты в ней поднималось привычное, злое, стыдное раздражение. Та самая тонкая игла под ногтем, когда хотелось воскликнуть: «Заткнись», «Не начинай», «Ты же обещала». Психиатр говорил, что спорить бесполезно, психолог говорил, что «надо валидировать», что бы это ни значило; мать говорила, что это все переходный возраст, явно забыв, что Мару, вообще-то, уже девятнадцать. Только Нина, казалось, имела смелость признать и смириться: само по себе оно уже никогда не пройдет. Та страшная неделя так и не закончилась, вопреки радости родителей и статьям журналистов, – она продолжается, тянется вот уже десять лет, преследует их, как гончий пес пару пушистых кроликов.

Мару снова дернула рукой – резко, неловко, будто отмахнулась от невидимой мошки, – и рыжая прядь выпала у нее изо рта, мокрая, скрученная. В детстве она так же жевала край красной варежки, пока Нина шипела на нее, обзывалась, иногда кричала. И даже когда велела сидеть в зарослях орешника и не выходить до тех пор, пока она не придет за ней… Наверное, думала Нина часто, Мару кусала этот кусочек овечьей шерсти все те пять часов, что сама Нина смотрела мультики и грызла шоколад. Когда спохватились родители, только злополучная варежка под орешником лежать и осталась. Мару же исчезла. Ее отыскали лишь на восьмой день в двадцати километрах от фермы. Рассудок она потеряла где-то по пути, как и всю зимнюю одежду, найденная поисковой группой среди пустыря в чужой рубахе поверх грязного платья, в одном ботинке и в следах маленьких укусов с дорожкой засохшей крови на лице.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.