Спригган вздохнул. Звук был сухим, шуршащим, как ветер, пробегающий по осенним ветвям. Его фигура дрогнула, края расплылись, и перед Чарли предстало нечто иное: прямая осанка, точёные черты, одежда, напоминающая сумерки, сплетённые с паутиной. Он шагнул ближе, но не нарушил границ её горя.

– Для начала, – начал он, и его голос изменился: стал глубже, бархатистее, с лёгким эхом, словно речь формировалась на языке, забытом тысячи лет назад, – давай представимся.

Чарли не подняла глаз. Голос её сорвался, стал жалким и детским:

– Меня зовут Чарли.

– Приятно познакомиться, Чарли, – сказал он. – Я – Данте Вайлорн из рода Первородных Фейри. – Он произнёс это с гордой уверенностью, но, встретив её стеклянный, немигающий взгляд, осунулся. Величие разбилось о боль. Плечи чуть опустились. – Хорошо. Мы представились. Теперь ответь: что ты знаешь о мире, в котором ты живёшь?

Чарли стремительно подняла голову. В её глазах отразились не только страдания, но и удивление от вопроса, так как она внезапно поняла печальную истину: она ничего не знала о мире, в котором живёт.

– Ничего. Про город, про соседей, про чудовищ в лесу, про стену… я знаю. А про мир? Про то, что они сделали с Генри? Ничего.

Данте тяжело выдохнул. Опустился рядом на траву, не слишком близко, и стал смотреть не на неё, а на опушку леса, где пели птицы.

– Твой мир… он не так мал, как кажется. Просто его сузили. Давным-давно, когда ваши летописцы ещё называли это двадцать первым веком, две реальности столкнулись. Не война, не катастрофа, а сопряжение. Люди и магические существа. Мы начали делить небо, землю, время. Но память… она длиннее, чем ваша история.

Он замолчал. Ветер прошумел в папоротниках, донёс запах увядшей листвы и далёкого огня.

– Когда жизнь людей и моего народа стала невыносимой из-за различий в образе жизни, всё же началась война, унёсшая миллионы жизней. Существа, обладавшие магической силой и оружием, обученные людьми, начали теснить человечество. Но чем меньше оставалось людей, тем беднее становился наш общий мир. Люди, в отличие от нас, умели создавать краски и красоту: петь, танцевать, рисовать, сочинять, строить и творить. Их способность поражала нас и продолжает удивлять. К сожалению, мы никогда не могли творить, но и обойтись без творчества не можем. Поэтому наш народ решил не уничтожать вас, а поселить в огромные заповедники, где вы будете жить под нашим контролем, а мы сможем продолжать использовать ваши таланты. Раз в год самых талантливых забирают и превращают в бугге – послушных монстров, созданных из крови наших и ваших видов. Смесь кровей парализуют человеческую свободолюбивую натуру, оставляя лишь навыки и таланты, которые мы эксплуатируем, пока не угаснет искра.

Чарли посмотрела на него с ледяной, пронзительной брезгливостью. Её руки сжались в кулаки.

– Значит, мы для вас просто скот?

– Скот не задаёт вопросов, – ответил Данте, повернувшись. В его глазах не было злобы. Только усталость, тяжёлая, как старый камень. – Вы задаёте. Вы создаёте симфонии и отравляете реки. Лечите болезни и придумываете пытки. Вы одинаково гениальны в созидании и разрушении. Поэтому вас не забивают. Вас берегут. Как редкий сорт вина. Как драгоценный металл. Вы опасны. И вы прекрасны. В этом ваша трагедия.

Вновь повисла тишина, густая, настоящая. Чарли обхватила себя руками, чувствуя, как холод пробирается под одежду.

– И что мне теперь делать?

Данте встал. Трава зашуршала под его когтистыми лапами. Он смотрел на неё сверху, но без высокомерия.

– У тебя есть два пути. Первый: я коснусь твоего лба, и ты проснёшься в своей кровати. Будешь думать, что Генри уехал в Лунорию. Будешь жить безмятежно. За Стеной. В заповеднике. В мире, где правда не имеет значения. – Он сделал паузу. – Второй: ты пойдёшь со мной. Станешь моей игрушкой, слугой и хранителем. Увидишь мир, который тебя презирает. Услышишь то, от чего захочется выть. И сможешь выбрать: сломаться или закалиться.

Чарли медленно поднялась. Колени дрожали, одежда липла к коже, лицо было бледным, но спина стала прямой. Она смотрела ему прямо в глаза. Не как девочка. Как та, кто потеряла всё, но ещё не сломалась.

– А если я выберу второе, – её голос был тихим, но каждое слово резало воздух, как отточенная сталь, – и решу, что первый, кого я убью, будешь ты и твой брат кронпринц?

Данте остался непоколебим. Его взгляд не дрогнул. В уголке рта промелькнуло едва заметное движение. Это было не улыбкой. Это было признанием.

– Тогда, – сказал он, – тебе придётся научиться бить точнее. – Данте встал и протянул руку Чарли. – Выбор за тобой.

– Я пойду с тобой. – Голос Чарли был тих, но твёрд. – Но прежде я хочу увидеть Тео. В последний раз.

Данте пристально посмотрел на неё. В сумерках его глаза казались серыми, словно пепел. В них мелькнуло уважение, смешанное с холодной решимостью.

– Будь осторожна, – наконец произнёс он. – Стены имеют уши, а тени – память. Стража бодрствует, а гномы слышат биение сердца сквозь дерево. Но если ты готова рискнуть… – Он медленно кивнул. – До первого луча. Не минутой позже.

Ночь окутала город тяжёлым бархатным покрывалом. Чарли бесшумно скользила вдоль глухих заборов, избегая фонарей, чей тёплый свет теперь казался предательским. Любой шорох листьев или скрип чужой двери заставляли её замирать, превращаясь в тень.

Она знала каждый поворот, каждую выбоину мостовой, каждый камень, ведущий к дому. Дверь открылась бесшумно – отец по привычке оставлял засов недожатым, чтобы Генри мог зайти, вернувшись поздно домой.

В прихожей на старом дубовом секретере пахло чернилами и воском. Чарли не зажгла свечу. Она писала на ощупь, стараясь не дрожать, выводя буквы быстро и чётко.

Она аккуратно подняла дощечку и просунула письмо в щель между балками, куда заглядывал только отец, пряча чертежи или письма матери. Затем поднялась по лестнице, стараясь не скрипнуть.

Дверь в комнату Тео была приоткрыта. В комнате пахло сосновой смолой, старой бумагой и мёдом, который брат всегда мазал на хлеб перед сном. На столе лежал недописанный эскиз птицы с крыльями, похожими на струны.

Чарли подошла к кровати. Тео спал развалившись, одна нога свисала с края, пальцы сжимали простыню. Она легко коснулась его плеча, чтобы разбудить.

– Чарли? – Шёпот Тео был полон сна и тревоги.

– Да. Времени мало. – Она присела на край кровати, взяв его тёплые, испачканные краской руки. – Письмо отцу я оставила. Он поймёт. Слушай меня внимательно.

Тео сел, сон исчез. В полумраке его глаза казались большими, как у совы.

– Ты талантлив. Как Генри. Может, даже талантливее. – Её голос стал жёстче. – С этого дня скрывай это. Никаких картин, нот, красивых стихов вслух. Если спросят – скажи, что забыл. Что руки не слушаются.

– Но зачем? – В его голосе звучало детское возмущение и страх.

– Это я. – Чарли сжала его пальцы. – Я никогда не обманывала тебя. Верь мне. Отсутствие дара – твой щит. Развивай его тайно. Пиши, рисуй, пой, когда никто не слышит. Пусть это будет твоей радостью. Но не показывай никому. Особенно если кто-то придёт с проверкой. Однажды я вернусь. Мы уйдём. Я вытащу вас из города. Из-за Стены. Обещаю.

Тео смотрел на неё широко раскрытыми глазами, без слёз, но с тяжёлым пониманием. Он кивнул один раз, медленно. Чарли поцеловала его в лоб и встала, не оглядываясь ушла.

Она выбежала из дома, оставив прошлое позади. За стеной её ждал Данте. Он протянул руку, но не для помощи, а для подтверждения.

Чарли шагнула вперёд, не оглядываясь. Впереди был мир, презирающий её кровь, считающий её тенью. Но в груди горело обещание, тяжелее любого клинка.