Никто не произносил это вслух, но все знали: если хочешь заглянуть за тёмный лес, нужно обладать талантом – петь, рисовать, творить искусство или говорить так, чтобы камни слушали. Талант был единственным ключом. Остальные ждали поставок. Раз в неделю по единственной дороге, которая огибала лес по безопасной дуге, шли караваны. Эльфы и гномы привозили ткани, зерно, редкие специи. Дорога охранялась, но не столько от воров, сколько от существ, живущих в тумане. Туман не рассеивался, он плотной завесой лежал у кромки леса, и иногда в нём появлялись странные силуэты – длинные, неестественно изогнутые, тянувшиеся к обозам, пока не исчезали под звон колоколов и окрики стражи. Говорили, что эти создания помнят вкус человеческой крови. Чарли никогда не встречала их, но знала: город стоит на защите благодаря эльфам, феям и гномам, которые самоотверженно оберегают людей, жертвуя своими жизнями. Ведь только волшебные существа способны противостоять чудовищам.
Чарли провела веткой, лежащей на земле, и оставила на ней неровную дорожку. По этой дорожке можно было угадать границы города. Талант или жизнь здесь? Для двенадцатилетней девочки это звучало как приговор. Единственное, что у неё по-настоящему получалось, – это фехтование. Но тренировать удары во дворе, где никто не ценил сталь и дисциплину, было сродни разговору на забытом языке.
Звук фанфар разорвал тишину. Низкий, вибрирующий, он доносился из центра, заставляя окна дрожать. Город ожил. Это был сигнал. Всем, кто ещё не достиг двадцати лет, нужно было выйти на главную площадь. Начинался отбор.
Толпа устремилась к брусчатке, как полноводная река. Чарли шла рядом с отцом, чувствуя, как воздух наполняется напряжением. Генри шёл впереди, его колено нервно подрагивало. Он остановился, обернулся. В глазах читался страх, который он не мог признать вслух.
– А если не получится? – спросил Генри, его голос дрогнул. – Если я останусь? Если я закончу как мама?
Отец положил руку ему на плечо.
– Ты талант, Генри, – сказал он. – Ты слышишь то, что другие заглушают шумом. Ты сильнее её. И ты уедешь. Обязательно.
Чарли не искала слов. Она обняла брата, прижалась щекой к его плечу, вложив в это объятие всю свою веру. Генри выдохнул, кивнул и пошёл дальше.
У подножия трона, украшенного искусной резьбой, сидел кронпринц Лунории. Рядом с ним стоял гном-секретарь, держа в руках свиток. Кронпринц, облачённый в плащ цвета сумерек, выглядел молодо. Его бледное лицо было сосредоточенным, а прямые короткие чёрные волосы, напоминающие ночь, обрамляли острые уши. Карие глаза принца, словно два глубоких озера, отражали его внутреннюю сосредоточенность. Прозрачные крылья, напоминающие крылья бабочки, плавно покачивались за его спиной. Длинный подол его королевского платья скрывал ноги. Облик кронпринца воплощал всю красоту и грацию спригганов[1]. Он не улыбался, лишь пристально смотрел, ожидая начала представления.
– Теодор Кавендиш, – произнёс гном, не поднимая глаз.
Младший брат спустился по ступеням, сжимая в руках холст. Краска ещё липла к пальцам, запах масла и тревоги витал в воздухе. Он передал работу прислужнику. Кронпринц склонился, изучил мазки, замер. Потом медленно покачал головой.
– Теодор Кавендиш не прошёл отбор, – громко и без жалости объявил гном. – Следующий. Генри Кавендиш.
Генри сглотнул. Страница со стихом в его руках зашелестел, как сухой лист на ветру. Он поднялся на помост, встал в центре. Площадь затаила дыхание. Ветер подхватил полы его рубашки, но он не дрогнул. Раскрыл лист, обвёл взглядом толпу и начал читать.
Его голос поначалу был тихим, почти сорвавшимся, но с каждым словом становился сильнее, обретая ритм, от которого по коже бежали мурашки.
Если за бабочкой пойдёшь, То к монстру быстро ты придёшь. Задаст он несколько вопросов – И каждый тронет глубь основ. «Кого ты ждёшь в седом тумане? Кому ты отдал свой рассвет? Готов ли в шёпоте молчанья Сказать „да“ на немой завет?» Он не пугает, не кричит, А смотрит, словно старый друг. И если правда прозвучит, То разомкнётся старый круг. Он не чудовище из сказки, А страж незримых рубежей. В его глазах горят огарки Ушедших, не живущих дней…
Кронпринц долго не двигался. Он словно пробовал последние строки на вкус, взвешивая каждое слово и вдох, вплетённый в ритм стихотворения. Затем медленно, с силой дважды хлопнул в ладоши. Эти хлопки не были вежливыми. Они звучали как удары молота, отбивая чёткий, почти воинственный ритм, и эхом отдавались от мокрых каменных стен площади. В этом не было придворной учтивости. Толпа, затаившая дыхание во время чтения стихотворения, выдохнула разом, тихо и сдержанно, как перед грозой. Аплодисменты королевской крови всегда были красноречивее указов.
– Генри Кавендиш избран, – раздался твёрдый голос гнома-глашатая, похожий на грохот грома.
Чарли не ждала приглашения. Она бросилась вниз по ступеням трибун, перепрыгивая через бархатные плащи, тяжёлые сапоги и посохи. Внизу она столкнулась с братом, обняла его так крепко, что пальцы впились в ткань его рубахи, сминая дорогой лён до ярко выраженных изгибов. Отец, раскрасневшийся, смеялся сквозь слёзы, тряс головой и бормотал что-то неразборчивое. Теодор обнял Генри с другой стороны. Его плечи дрожали от гордости, которую он не скрывал. На верхних ступенях они вдруг почувствовали себя отрезанными от остального мира. Впереди ждали сотни претендентов, но воздух вокруг словно сгустился, отделив семью от площади невидимой, но плотной стеной. Шум толпы стал приглушённым, как за толстым стеклом.
Площадь опустела только через два часа, когда багряное солнце начало скрываться за зубчатыми крышами старого города. На каменном помосте, под светом первых фонарей, королевский секретарь зачитал короткий свиток. Пять имён. Среди них, чётко и без тени сомнения, Генри Кавендиш. Выбор был сделан.
Дом встретил их привычным, почти обманчивым теплом: запах свежеиспечённого хлеба, смешанный с пылью старых книг и остывшим воском. Но комнаты казались теснее, а потолки ниже, словно стены, предчувствуя неизбежный отъезд жильца, медленно сжимались. Генри метался между дубовым шкафом и узкой кроватью, лихорадочно складывая книги в кожаный короб, а потом замирал с пустыми руками, не зная, что взять, а что оставить. Восторг, горевший минуту назад в его взгляде, смешался с ледяной паникой. Семья безмолвно включилась в этот хаос: отец передавал сапоги, Теодор сворачивал плащ. Мать давно ушла, но её присутствие чувствовалось в каждом жесте. Чарли открыла тяжёлый сундук у окна и достала тёмно-зелёный шерстяной свитер, который мать связала за полгода до своей смерти, когда её пальцы ещё не дрожали. Она аккуратно сложила его на стопку, разглаживая ладонью невидимые складки.
– Стихотворение про бабочку… оно хорошее, – сказала Чарли, не поднимая глаз. Её пальцы теребили край пряжи, расплетая крошечные узелки. – Но почему-то кажется знакомым. Как будто я уже слышала эти слова… давно. В другом голосе.
Генри застыл. Рубашка, которую он только что собирался убрать, соскользнула на одеяло. Он сел на край кровати рядом с сестрой, плечи его опустились, дыхание стало ровным, но тяжёлым.
– Ты умеешь хранить секреты, Чарли? – спросил он тихо, без пафоса и драмы, просто как человек, который больше не мог нести тяжесть в одиночку.
Она кивнула.
– Это не моя идея, – выдохнул он, глядя на пыльный узор паркета. – Мама написала его, а я нашёл обрывки бумаги возле мусорки в её комнате. Строки были путаные, такт сбивался, рифма хромала. Но смысл был чистым, красивым. Я только выправил складки, подогнал под ритм и голос. Она всегда говорила: «Если потеряешься или столкнёшься с тем, что не прошибёшь силой, ищи бабочку. Даже если путь пролегает через туман».
Чарли подняла глаза. В её голове, словно заржавевший механизм, задвигалась мысль. Фрагменты памяти всплыли сами, чёткие и ясные. Тихий шёпот у колыбели, от которого затихал даже ветер. Мамины пальцы, рисующие в воздухе невидимые узоры: крылья, спирали, дуги. Лес за окном, который выглядел непроходимой стеной, но на деле оказался дверью, стоило лишь взглянуть на него иначе. Она не стала переспрашивать или требовать объяснений. Просто накрыла ладонь Генри своей тёплой, дрожащей, с мозолью на указательном пальце.
