Игорь резко затормозил на светофоре, и ремень безопасности больно врезался мне в плечо. Он повернулся ко мне всем телом, его тяжелая, крупная ладонь с силой опустилась на спинку моего сиденья, опасно близко к моей голове.

От него пахло дорогим коньяком, сигарами и тем самым животным, примитивным раздражением, которое всегда появлялось, когда его уязвленное эго не находило выхода.

В Игоре никогда не было аристократизма моего покойного отца; он поднялся в девяностые из простых региональных перекупщиков, и эта глубинная, грубая мужицкая суть проступала сквозь его итальянские смокинги каждый раз, когда ситуация выходила из-под контроля.

— Ты думаешь, я идиот? — процедил он, приблизив свое лицо к моему так близко, что я почувствовала его горячее дыхание. — «Мы были очень близко знакомы в другой жизни». Его слова? Твой бывший трахаль, Ань? Тот самый, из-за которого твой старик пятнадцать лет назад чуть инфаркт не схватил и заставил меня спешно подписать брачный контракт?

Мое сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок, но я заставила себя выдержать его тяжелый, налитый кровью взгляд.

— Это было очень давно, Игорь. До того, как я узнала о твоем существовании. И это не имеет никакого отношения к твоим нынешним делам.

— Имеет! — он сорвался на глухой, сдавленный крик, снова дергая машину вперед, когда загорелся зеленый. — Этот ублюдок контролирует сейчас все поставки сырья для моего нового терминала! Он заблокировал контракт, Анна! Один его жест — и «Пром-Инвест» пойдет с молотка. Я выгрызал этот бизнес зубами, пока твой отец пил виски в своем кабинете, и я не позволю какому-то выскочке из автосервиса пустить все прахом из-за того, что ты когда-то неразборчиво раздвигала ноги!

Слова ударили по лицу, как физическая пощечина, но я даже не зажмурилась. Между нами никогда не было любви. Наш брак был чистой, сухой сделкой, заключенной под чутким руководством моего отца: Игорю нужны были связи и стартовый капитал романовской империи, отцу — жесткий, исполнительный человек, готовый взять управление на себя и пристроить «опозоренную» дочь.

За пятнадцать лет мы научились сосуществовать, как два партнера по неудавшемуся проекту, соблюдая видимый этикет на людях и сохраняя ледяную дистанцию дома.

Игорь не был садистом, он не бил меня, но его грубость, его пренебрежение к моим чувствам были обыденной, серой частью моей жизни. Я привыкла к этому, как привыкают к постоянной, тупой боли в суставах.

— Если ты хочешь спасти свой бизнес, тебе стоит говорить с ним, а не со мной, — холодно ответила, отворачиваясь обратно к окну. — Я не имею на Марка никакого влияния. Ты же сам слышал — он меня презирает.

— Ты поедешь со мной на переговоры, если я скажу, — его голос снова стал тихим, зловещим и плотным, как мазут. — Самойлов не просто так устроил этот цирк. Он хочет поиграть. Ему нужно уязвить меня через тебя. И если ценой моего терминала будет то, что ты посидишь рядом на ужине и поглотаешь его дерьмо, ты будешь сидеть там с самой очаровательной улыбкой. Ты поняла меня?

Я ничего не ответила. Автомобиль плавно свернул в ворота нашего загородного особняка. Мир вокруг снова становился безопасным, хрустальным и совершенно мертвым.

Я знала, что Игорь прав. Настоящая игра Марка только начиналась, и в этой игре мне была отведена роль безгласной жертвы, которую собственник добровольно принесет на алтарь своего благополучия.

Глава 4. Правило рычага

Марк

Отчёт Назарова лёг на мой стол ровно в шесть утра. Плотная кожаная папка, в которой уместилась вся ничтожная, насквозь гнилая изнанка благополучия Игоря Соболева.

Я не стал зажигать верхний свет. В утренних серых сумерках, едва пробивавшихся сквозь панорамные окна кабинета, страницы отчёта казались блёклыми, но цифры и факты говорили сами за себя.

Промышленная империя покойного Романова, которую Соболев так яростно пытался выдать за свою собственную, трещала по швам.

Я медленно перелистывал листы, чувствуя, как на губах застывает жесткая, ледяная усмешка.

Классическая история провинциального рвача, который дорвался до больших денег, но так и не приобрёл ума. Чтобы удержаться на плаву и соответствовать статусу зятя «уважаемого человека», Соболев набрал неподъемных кредитов под залог ключевых активов. Но финальной точкой его глупости стал новый логистический терминал. Он влил туда всё, что имел, не просчитав риски, и теперь этот объект полностью зависел от поставок стального проката, которые контролировали мои структуры.

Один мой звонок, одна задержка отгрузки на таможне — и весь его хрустальный замок сложится за неделю, погребая Соболева под миллионными исками и банкротством.

— Значит, прыгнул выше головы, слизняк, — негромко произнес я в пустоту кабинета.

Я откинулся на спинку кресла, глядя на ровные строчки текста. Тот мальчишка, который жил во мне пятнадцать лет назад, требовал немедленно нажать на рычаги. Раздавить его. Обрушить акции «Пром-Инвеста», перекрыть кислород и пустить Соболева по миру без гроша в кармане.

Но я-бизнесмен понимал: быстрая расправа — это слишком дешёвое удовольствие. Уничтожить его бизнес — секундное дело. Заставить его страдать медленно, наблюдая, как рушится его иллюзия контроля, и видеть, как он сам, своими руками, приносит мне всё, что мне нужно, — вот настоящая плата за мой личный ад. За те ночи, когда я заново учился дышать через сломанные ребра и выжигал в себе любые намеки на человеческую жалость.

Я не собирался звонить ему сам. Настоящий хищник никогда не выдает своего присутствия раньше времени, позволяя жертве самой загнать себя в угол.

Ближе к полудню я отдал короткое распоряжение юридическому департаменту: приостановить подписание всех текущих спецификаций и договоров с «Пром-Инвестом» для «дополнительного аудита рисков».

Это был мягкий, почти незаметный щелчок по носу, но для Соболева, чьи счета трещали от обязательств перед банками, этот щелчок должен был прозвучать как взрыв противопехотной мины под ногами.

Результат превзошел мои ожидания. Уже через два часа личный секретарь осторожно постучала в дверь кабинета.

— Марк Борисович, там… господин Соболев из «Пром-Инвеста». Звонит уже четвертый раз. Очень настойчиво просит связать его с вами. Говорит, возникло какое-то чудовищное недоразумение с логистикой.

Я даже не поднял глаз от документов.

— Пусть повисит на линии. Скажи, что я на селекторном совещании с министерством.

Я выдержал паузу. Нарочно. Заставил его повариться в собственном соку, сойти со ума от страха и неопределенности еще около двух часов.

Я буквально физически ощущал, как он там, на другом конце города, измеряет шагами свой кабинет, потеет в дорогом костюме и срывается на подчиненных. И, конечно же, на Анне.

Мысль о том, что он сейчас отыгрывается на ней за свой страх, полоснула по нервам, но я заставил себя остаться холодным. Это часть игры. Она должна была понять, какую цену имеет ее фарфоровое благополучие.

Только когда солнце начало клониться к закату, окрашивая стены кабинета в багровые, тревожные тона, я поднял трубку внутренней связи.

— Назначь Соболеву встречу на завтра, на семь вечера, но не в офисе. Пусть везет свои бумаги в мой загородный клуб. И передай ему лично одну маленькую деталь. Скажи, что вопросы такого масштаба я предпочитаю обсуждать в закрытой, неформальной обстановке, и буду рад видеть его вместе с супругой. Без Анны Николаевны разговор не состоится. Поняла меня?

— Да, Марк Борисович. Всё сделаю.

Я положил трубку на полированный стол и подошел к окну. В груди ворочалось странное, тяжелое предвкушение, от которого по телу разливался опасный жар.

Ловушка была взведена. Я знал, что Соболев приползет. Приползет, даже если ему придется связать свою жену и притащить ее ко мне насильно, потому что свой статус и свои миллионы этот мужик ценил гораздо выше, чем гордость женщины.