Такую семёрку, с тем же хвостом, я видел в Портсмуте на своих шести местах, на ящиках Черкасова. Принимал их тот же приёмщик в ту же осень, и опись на них писана моей рукой, за подписью штаб-лекаря. След вёл к портсмутскому нумеру и к моим собственным ящикам, то есть к грузу. Лица у этого следа не было. Спуститься в трюм к своим ящикам я в тот день не успел, шкипер давал разрешение на одну надобность за раз. По дороге из камеры я посмотрел ящик у ахтерлюка, с тем же фонарём. Мокрое на доске поднялось до самой крышки, и сладким тянуло сквозь смолёную парусину, которой его обшили в конце января.

Единственное число, какое я вынес из камеры, было про мел, с палец и в ноготь.

Муравьёву я решил покуда не говорить. Скажи я ему про мел, он доложит капитану, и Головнину придётся вскрывать места, которые он берёг нераскрытыми до самого Кальяо, на глазах у шлюпа, который и так считает казни египетские. Принёс бы я им копоть на пальцах и огрызок мела. Имени у меня не было.

Молчать я велел и Скородумову. Кивнул он сразу, и плечи его опустились на вершок. Филатов не раз говорил мне, что бумаг, о которых знает один человек, на шлюпе быть не должно. Эту знали двое, и завёл её я. Лист Тихонова я тоже прятал, и кончилось тем, что сам понёс его капитану.

Лобанов пришёл ко мне в кладовую на другой день к вечеру, с шапкой под мышкой. Звать его никто не звал, и повода он не придумывал. До Кальяо оставалось четырнадцать дней, и срока своего он дожидаться не стал.

— Матвея Ивановича позови, — сказал я Прошке через дверь. — Скажи, Лобанов в кладовой.

— Зовите, Андрей Ильич, — сказал Лобанов. — Я подожду.

Ждал он у полки с корпией, там же, где стоял в прошлый раз. Дыхание его я замечал в третий раз, и теперь считал по часам. Просителем он дышал коротко, через раз, ночью ровно, носом. Нынче дыхание шло у него редко и мерно, восемь раз на минуту, и третий счёт не сошёлся ни с одним из двух прежних.

Муравьёв вошёл с ведомостью и встал у двери. Кивнул он мне и Лобанову одинаково, коротко. Лобанов поклонился ему ниже, чем кланялся мне, и шапку из-под мышки не вынул.

Расписку Лобанов уже видел. Достал я её теперь при Муравьёве, чтобы говорить до конца, как велел капитан, развернул вощёную тряпицу и положил список на ящик между нами.

— Ответ мой такой, Пётр Севастьянович, — сказал я. — Долг, сто двадцать рублей ассигнациями, отдан в августе. Расписка рукой Евграфа Саввича, ниже Аникеев, и число. Взыскивать нечего, и подписка пуста. Хину шлюп возьмёт по казённой комиссии, сколько дадут.

Лобанов взял лист и прочёл его не торопясь, с самого верха, как читал в прошлый раз. Удивления на нём теперь не было. Он сложил лист по старым сгибам и вернул мне.

— Долга нет, — сказал он. — Я и не за долгом, Андрей Ильич. Уведомлений ваших тоже не надо. В Кальяо мне от вас нужна одна услуга. Какая, скажу, когда станем на якорь.

— Услуг я в Кальяо никому не обещаю, Пётр Севастьянович.

— Обещать и не надо, — сказал Лобанов. — Я попрошу, вы откажете или нет, и оба будем знать, во что это стало.

Муравьёв у двери перелистнул ведомость на чистый лист.

Долг для него кончился ещё тогда, над тем же списком. Новым было другое. Уведомлений он больше не хотел, и тетрадь, что лежала у Евграфа Саввича, стоила теперь одну услугу, которую мне не назвали. Бумага была единственное, что я умел в этом деле читать, и бумаги больше не было.

— Отчего вы знали рионскую хину на вкус? — спросил я.

Лобанов поглядел на Муравьёва, потом на меня.

— Денщик ваш в Рио приходил в хлебную камеру за мелом, — сказал он. — С компанейского места мел лекарю для лечения не носят, Андрей Ильич. Считать я умею не хуже вашего.

За дверью Прошка, я слышал, перестал греметь кружками.

Сказал Лобанов это при Муравьёве, не понизив голоса. Про подмену, выходило, он знал с Рио, раньше меня. Был ли он тем третьим, что ходил в кладовую, из его слов понять было нельзя.

Мел Прошка носил мне сам, и носил по моему приказу, чистить инструмент. В Рио я этого приказа не отдавал. Отдал его Новицкий, тогда же, когда опорожнил банки, и Прошка про то не знал. Выходило, что ловушку свою штаб-лекарь поставил моей рукой.

— Лекаря на шлюпе к делам назначает капитан, — сказал Муравьёв. — Просить станете через меня. Про мел доложите мне отдельно, Андрей Ильич. Нынче же.

— Через вас и попрошу, ваше благородие, — сказал Лобанов и поклонился обоим.

Шаг его на трапе я слушал сквозь доски, покуда тот не стих наверху.

Доложить я пошёл в тот же вечер. Муравьёва я нашёл в шкиперской, при Филатове и шкипере, над ведомостью по сухарям, и при них говорить про мел было нельзя.

Наутро Головнин собрал офицеров в кают-компании. Позвали и меня, от лекарской части, и я встал у переборки, за спиной у Литке.

Говорил капитан сухо, постукивая ногтем по карте, и пунктов я насчитал четыре. Кальяо под испанским флагом, в вице-королевстве война, и Лима на этом берегу главное, что у короля осталось. Два года назад сюда приходил Браун с инсургентскими каперами и бил по этой самой крепости, и с тех пор всякий чужой парус здесь капер, покуда не докажет обратного. Шлюп идёт с учёной целью и с грузом в свои колонии, от державы, которая с Испанией в дружбе, и выглядеть должен именно так. У трапа будет испанский караул. С берега пускать только по разрешению, на берег сводить только по списку.

Муравьёв разложил людей после него, не заглядывая в ведомость. Трюм отошёл Филатову, и тот сказал «гм». Шканечный журнал и карты достались Литке, списки на берег и караул у трапа Кутыгину, и Кутыгин повернулся к Муравьёву правым ухом. Места в хлебной камере и ящик у ахтерлюка, от которого тянуло уже не сладким, Муравьёв оставил за собой, и на этих словах я сцепил пальцы за спиной.

— И медицинские места Черкасова при них же, — сказал он. — Опись на них писана вашей рукой, Андрей Ильич. Её я посмотрю сам.

Про свежий мел на трёх местах я промолчал и здесь, при всех. Спуститься к своим ящикам я теперь мог только при нём.

Сказать это надо было вчера. Нынче, при всех, вышло бы, что подлекарь сутки держал при себе след по чужой части и выложил его тогда, когда молчать стало опасно.

— А вам, Вершинин, журнал больных, — сказал Головнин. — Испанский лекарь прочтёт его раньше, чем кто-нибудь из нас ступит на пристань. Что он прочтёт, решает лекарская часть. Отвечать за прочитанное будет она же. И я.

Больше он ничего не прибавил и на меня не глядел.

— Списки по-испански писать, Матвей Иванович? — спросил Кутыгин.

— По-французски, — сказал Муравьёв. — Чины полностью.

В лазарете я разложил журнал на столе и стал считать по фамилиям.

Наумшин, Ерохин, Ермаков, Андреев. Глотка красная, голос к вечеру садится. Простудное, и простуду после Горна испанец прочтёт у меня и не поморщится. Четыре строки.

Фёдоров. Культю его увидит всякий, кто спустится в лазарет, и вписал я его как есть. Пятая строка.

Семеро цинготных. Дёсны у них покуда держатся на траве и соке, а цинга испанцу не страшна, она не пристаёт. С шестой строки по двенадцатую.

Новицкий. В черновом журнале с двадцать шестого стоит моей рукой, под его подписью, «перебои сердца, отёк ног до колена, одышка при вставании». С такой строкой испанец сам заберёт его к себе в госпиталь, под свой надзор, и вынимать его оттуда придётся через Лиму. Я написал «утомление». Слово правдивое, только правды в нём на треть. Тринадцатая.

Тихонов. Его я не вписал вовсе. Иначе его спишут вернее, чем по рапорту о вине. Я ему обещал.

Двоих, кого рвало в ночь газа, я не вписал тоже. Рвота у них прошла к утру. В испанском порту рвоту у пришлых читают как жёлтую горячку, она у них так и зовётся, чёрной рвотой.

В журнале вышло тринадцать фамилий. Больных на шлюпе было шестнадцать. Разницу знал я один.

К вечеру, при свече, я перебелил журнал. На строке Новицкого перо у меня встало, и клякса легла рядом со словом «утомление», в булавочную головку. Лист я так и оставил. Черновой я убрал в ларь, ко второй тетради. Подписывать перебелённый полагалось штаб-лекарю. Новицкий прочёл его весь, водя пальцем по строкам, и на своей строке палец остановился. Он поглядел на меня поверх листа.