— Никакого суда, на площадь ее!

— Тварь, ты моего друга убила!..

— Пропустите к ней врача! Это что, кровь⁈

— Прокляла нас всех и ходит, солнцу радуется⁈ Ага, щ-щаз! На площадь и!..

— Сначала суд!

Господи, а если меня и правда сожгут⁈ Я и нервно захихикала — зато с Махошем ничего решать не надо будет!

* * *

Полю было страшно, конечно. В общем-то, страшно ему было почти всегда. Вдруг что-то не то скажет, сделает — и кого-нибудь обидит? Вдруг ошибется и сделает только хуже? Ему было почти физически больно, когда кто-то расстраивался.

Полю было совершенно плевать, что над ним смеются. Ему не было бы дела, он был бы совершенно бесстрашным, если б знал, что его ошибки могут принести бед только и исключительно ему. Но он знал, что это никогда так не будет. Что неосторожное слово легко ранит. Что ошибочное утверждение ведет за собой ворох новых ошибок. Что дурно сделанное отражается на всех вокруг и еще боги одни только и знают на ком еще, кого ты не видишь и о ком не знаешь. Он чувствовал связи всего со всем и безумно боялся что каждое действие, слово эти связи встревожит и сделает только хуже.

Даже слова застревали в горле. Даже мысли бродили в голове, боязливо оглядываясь.

Всю его жизнь это продавливало и ломало Поля, заставляя застыть в одной неловкой, скрюченной позе, потому что любое движение могло что—то задеть, сделать кому-то хуже. И он понимал, что лучше уж всю жизнь будет слабым и никчемным, одиноким предметом насмешек, чем жить с осознанием того, что ранит других ради непонятно чего. Ради чего, в сущности он должен жертвовать чужим благополучием? Ради возможности высказать свое недовольство? Ради возможности кого-то пожурить? Показать себя? Ради смелости, что могла принести ему повышение или помочь привлечь внимание любимой девушки?

То есть, ради себя — в сухом остатке?

Поль втайне восхищался мастером Махошем.

Мастер был жесток на первый взгляд. Бескомпромиссный, упрямый, излишне прямолинейный и сухой. Равнодушный к тому, что почувствуют окружающие от его слов и дел.

Но Поль знал, что мастер за свой счет пополняет библиотеку в тюрьмах и выделяет гранты на обучения для бедных семей.

Он не боялся ответственности, не тяготился чужими чувствами, и благодаря этому приносил окружающим много пользы. Он был невнимателен, как будто бы к чувствам окружающих, но сполна, даже щедрее, платил за это делами. Район их отдела ГИУ был самый спокойный, самый чистый, а ставка — самой высокой. Он не скупился ни на штрафы, ни на премии. И это приносило пользу пусть не каждому подряд сию минуту, но всем, кто его окружал, в целом. В перспективу.

А Поль просто стоял на месте и боялся сдвинуться.

От него не было, в сущности, никакого вреда, но и никакой пользы. Но Поль всегда знал, он по-другому просто не сможет. Каждая чужая слезинка была для него как ножом по открытой ране, он бы просто не стерпел так жить постоянно.

Но в этот миг, когда милую, милую Вив потряхивало от ужаса, когда Света хлопала глазами, не вполне осознавая, что ей грозит, Поля чуть не разорвало от мысли, что от него совершенно никакой пользы!

У мастера из рук не посмели бы выдернуть даже ведьму. И нужно было срочно что-то решать, заставляя себя не думать о последствиях эмоционально. Только с точки зрения наибольшей выгоды.

Поль осознавал, что сейчас надо хватать Вив и бежать, иначе пропадут обе. Он не вытащит Свету, когда на нее уже обращено столько глаз. И стоять и вяло протестовать единственным, что у него было — словами, не рационально.

Но как он мог оставить Свету одну? Как можно было оставить слабую юную девушку одну-одинешеньку в этой толпе? Среди факелов, обозленных лиц и недопониманий, что клубок нарастали вокруг ее имени до откровенного абсурда. Среди претензий и обид их города, их мира, среди всего того ужаса, что здесь копился веками и не имел к Свете ровным счетом никакого отношения. Но за который ее вынуждают с чего-то отвечать.

Полю было гадко от себя, стыдно и страшно, но он подхватил Вив на руки и, пока все смотрели на Свету, побежал. Он уткнул лицо девушки себе в плечо, чтобы не привлекала внимание возмущенным криком, и побежал скорее от центра. Увидев одного из сыщиков их отдела, знакомого до последней морщинки на грубом лице, мистера Криния, Поль чуть не расплакался от облегчения. Мистер Криния был человеком угрюмым, но до скрипа чужих зубов честным и принципиальным. А еще — сильным. Если что-то случиться, он для Вив будет в сотни раз полезнее слабака Поля из архива! Поль подбежал к нему и, даже не здороваясь, впихнул ему в руки брыкающуюся Вив.

— Уведи! Спрячь!

И, так же не прощаясь, побежал обратно, молясь всем богам, чтобы успеть. План у него уже был. Он не сможет ее выкрасть, не переубедит всех, что ее нужно отпустить, конечно… Но он может выиграть ей хоть немного времени! Потому что мастер обязательно что-нибудь придумает.

Люди хотели зрелищ — и почему бы не растянуть их на подольше?

* * *

Махош слушал как люди под окнами тюрьмы на Светлой улице требую расправы. Желательно, над всеми схваченными и запертыми здесь за ночь колдунами, но пока можно ограничиться одной конкретной ведьмой.

Они правда думали, что это решит все проблемы? Вот сейчас «ведьма» сгорит — и все станет, как прежде? Или просто хотели зрелищ? Чем продиктовано это желание расправы? Махош, конечно, лукавил.

Вообще-то ему тоже было не чуждо порой желание увидеть расправу над врагом.

Но вот только Света не была его врагом. Не была, в общем-то, врагом и им всем, жителям Старого Сада. Она была матерью его будущих детей, а обугленное тело детей родить не сможет, как и зачать их. И с этим надо что-то сделать. К счастью, Поль, светлая голова, смог продавить отсрочку в виде публичного суда. Люди даже, кажется, были только рады растянуть веселье.

Бедолага прибежал на площадь, когда в Светин костер уже собирали дрова и спорили, как их правильно складывать, чтоб горело подольше и поярче, и даже только это зрелище так его потрясло, что он все никак не мог прийти в себя. На самом деле, многие горожане попрятались по домам и даже слышать ничего не хотели ни про какие сожжения. Они привыкли жить спокойно, и их это ужасало. Потому ли, что в крови многих горожан гуляла хоть капля колдовства, или потому, что вовсе они не хотели нарываться на конфликты с Лесом, но Поль вовсе не единственный в эти часы тупо пялился в пустоту, пытаясь переварить все это.

Махош скрипнул зубами, стоило представить как, должно быть, испугалась Света.

— Проблем больше нет — надо кого-нибудь сжечь! — возмутился он в пустоту.

И пустота ему неожиданно ответила.

— Как очаровательно это звучит из уст инквизитора, голубчик. Кто бы знал, что доживем до такого! — хихикнула над плечом Фотия.

Махош даже не вздрогнул. Только напрягся. Комната была единственным безопасным для них пристанищем. Если они вышли, то…

— Это наш последний разговор, — подтвердила его догадки Анем, — Последние крохи силы на тебя потратили! Так что немедленно скажи дамам что-нибудь приятное!

Махош кивнул спокойно, задумался на мгновение, постукивая указательным пальцем по бедру и выдал без единой интонации:

— Ваше ужасающее могущество и невероятная жестокость вписано в историю, дамы. Но вы можете не знать, что рассказы о вашей блистательной красоте ничуть не менее популярны.

— Неплохо! — хохотнула Фотия, — А теперь слушай: делай, что хочешь, но девочка не должна сгинуть. Цепляйся за нее всеми клешнями и хотя бы лет сто-двести пусть поживет в этом мире.

Мужчина скосил глаза в сторону голоса на рефлексе, но ожидаемо никого не увидел.

— Почему? Что в ней особенного?

Ведьмы не ответили.

— А вот кудрявого мерзавца гони в шею!

— Мастера Эдема? — сразу догадался Махош. — Как я его прогоню? И почему его?

— Главное, сбереги девку! А там разберетесь!