С другой стороны, я знала, что это не по-настоящему, и потому особенно ярко осознавала, что именно у меня могло бы быть, будь я более состоятельна, как женщина, а мастер более живым, как человек.

Я-то себе представляла, что это я буду, сгорая со стыда и удовольствия, вешаться на него, заставляя совершенно искренне смущаться и злиться. А тут он неискренне и совершенно не смущенно отыгрывает какого-то влюбленного ловеласа. Ну до чего же хороший актер! Правильно его бабка говорила: может же, когда захочет!

— Мастер, знаете, не обязательно так сильно…

— Нам стоит перейти на «ты», — то ли предложил, то ли потребовал он, но тут же смягчил улыбкой. — Так ведь натуральнее выглядит? Ты же не против?

— Н-н-ну, наверное? — он вел себя так настойчиво, что сердце уже откровенно шалило, и я не знала, куда деть глаза, — Вы… Ты… О. А что это там?

Мы проходили мимо одной из центральных улиц. Время было уже позднее, но оживление в такой день удивительным, в целом, не было. Вот только оживление даже издали казалось каким-то не таким… Будто что-то тревожное сгустилось в воздухе.

Мы постояли с минуту, наблюдая за людьми. Они оглядывались друг на друга в поисках какого-то ответа; откуда-то с центра толпы доносилось громко и тревожно, постепенно стекая в тревожный же шепот к краю.

С мастера моментально слетела вся игривость. Он весь подобрался, голос зазвенел серьезностью, а взгляд похолодел.

— Подожди тут, я схожу посмотрю. Никуда не уходи!

— Хорошо…

Я кивнула, но он уже не увидел, торопливо и ловко пробираясь через толпу, к которой все текли и текли новые зеваки, будто сразу издалека чуявшие, что что-то случилось. Чуяла это и я то ли задницей, то ли спинным мозгом. И чуйка намекала, что «что-то» случилось не к добру.

* * *

Синифис Моухла знал, что победа у него в кармане. Он знал, за какие именно качества выбрали именно его. Сложно не знать, когда тебе говорят прямо в лицо!

— Что ты о себе возомнил?

— П-простите? — мужчина удивленно распахнул глаза и наткнулся на холодный взгляд госпожи Хиония.

Она смотрела с легким удивлением, как на какую-нибудь мерзкую, но любопытную букашку.

— Кто ты такой, чтобы в таком тоне разговаривать с наследником семьи Хиония? — она чуть улыбнулась, но ситуацию это не скрасило, скорее наоборот.

У мастера Моухлы по спине разбежались мурашки, и от этого стало как-то гадко. Из-за какой-то старухи, которая думает о себе черти что только из-за того, что богата! Семья Хиония! Боже ты мой, да кто они такие⁈ Только и может, что хвалиться своей родовитостью! Да вся их родовитость — это ведьмовство! Помогли когда-то поймать какую-то ведьму из совсем уж бешеных — и вроде как свои! Сколотили состояние — и уже все забыли, что кровь не нормальная, а ведьмовская! Династия у них! Моухла стиснул до скрипа зубы, но даже не подумал справедливо возразить.

Ведь он знал, знал, почему именно он!

— Ты просто наша говорящая голова, — ласково улыбнулась женщина. — Если тебе очень, очень сильно повезет, твоя голова будет говорить когда-нибудь и за моего внука и его ровесников. Но до этого момента еще надо дожить, дорогой. И не рассориться с теми, кто тебя сделал и посадил в кресло градоначальника. Если мой внук говорит, что его псинка прихворала и не может попрыгать для тебя через обруч, твоя задача — найти лекаря для бедной дворняжки. Я же тебе говорила, кажется — мальчик очень упрям. На него не надо давить, — улыбка сползла с ее лица и голос заледенел еще на пару градусов, — с ним не надо играть в «кто здесь хозяин». Он будущий глава одного из древнейших родов Старого Сада. Ты вообще не в праве ему указывать — ты не вправе о таком даже думать! Это мне можно. Ну так я его вырастила! Мне он простит. А ты как налаживать отношения будешь? — уточнила женщина, прожигая его холодом глаз. — Я тебе помогла в этот раз, перетянув на себя добрую половину его негатива, но запомни: это в последний раз. Если не сможешь его умаслить, мы просто найдем того, кто сможет.

Моухла улыбался и кивал, кивал и улыбался. Тряс вспотевшим лбом вверх-вниз, и с каждым движением к горлу только сильнее подкатывал ком. Почему! Ну почему он должен раскланиваться перед каким-то недорослем⁈ Получил должность за хионовские глазища и бабкины деньги и думает о себе черти что! Мужчина был совершенно уверен, что даже слухи о том, будто мальчишка сбежал из дома, разозлив матриарха их семьи настолько, что ему перекрыли все финансы и перестали пускать в приличные дома — байки. Которые хитрая старуха, поди-ка, сама и распустила, чтобы о «ее мальчике» думали, будто он что-то из себя представляет. Репута-а-ацию ему сколотила! А на деле — обычный молокосос. Вот он, Синифис, действительно всего сам добился! И знал бы этот этот Махош как это на самом деле тяжело — продираться вверх. Когда надо вовремя кланяться, а не горделиво сверкать породистыми глазками! Не спорить только потому, что не согласен. Наступать на гордость, на принципы, на все-все… Чтобы потом тебя, градоначальника Старого Сада, отчитывали, как малолетку за спор с чьим-то там сынком.

— И чтобы ты понимал — ну вдруг ты даже этого понять не в состоянии? — если бы не мы, ты проиграл бы даже Липтихошу Орхи. Даже этому городскому сумасшедшему, который во второй тур-то попал исключительно для того, чтобы за тебя голосовали на контрасте. Если б та девчонка могла бы участвовать в голосовании, ты бы проиграл и ей. У нее хотя бы шутки смешные!

Госпожа Хиония мило улыбалась, но ее холодный взгляд все еще пробирал до дрожи. Взгляд мастера Махоша тоже всегда нервировал Моухлу, но годы не пропьешь. В исполнении его старшей родственницы он вызывал у окружающих стойкую уверенность в собственной неполноценности. И это злило, злило до трясучки. Да кто они такие⁈ Ну кто они такие без своих денег! Без состояния, которое уже им досталось по большей части! А он, Синифис, всего добился сам!

— Ты запомнил, дорогой? Мою кровь трогать нельзя. На нее даже просто косо посмотреть нельзя.

— Я понял…

— Посмотрим, как ты понял.

Она развернулась на каблуках, даже не попрощалась. Не оглянулась даже. Прошла спокойно, кому-то приветливо помахала — в ее походке, поведении не чувствовалось ничего, что могло бы намекнуть даже самому внимательному наблюдателю, что у нее был неприятный разговор. Или неприятный день. Ей было плевать. Как и ее внучку, который сбежал со своей девкой из прихожей ГИУ, хохоча так, будто все происходящее его забавит…. Они были абсолютно уверены в себе и своем праве.

Пока он, Синифис, был раздавлен этим днем. Днем, который должен был быть самым радостным. Венцом всех его трудов.

Внутри все будто застыло. В горле все так же стоял противный ком, не дающий вздохнуть полной грудью. За что? За что с ним так? За что так с ним? Он достойный мужчина. Он богат, и пусть не родовит, как Хиония, но из неплохой семьи. Не пятнавшей себя колдовством даже в прошлом!

Он забрался на самую вершину. И сегодня он должен был блистать. Должен был говорить правильные слова, и люди смотрели бы на него с уважением, с одобрением… Он был бы хорошим градоначальником! Они бы его уважали.

И как будто бы специально все, кто мог, сделали все, что могли, чтобы все испортить!

Когда ему сообщили о новом убийстве со старым почерком, в первое мгновение Моухла чуть не завыл от отчаяния. Еще и с этим разбираться! И всех собак на него повесят! Хотя он только-только вступает в должность. Это все вина прошлого градоначальника и — между прочим! — Махоша Хиония, который оказался слишком туп, чтобы найти преступника.

Что еще от него ожидать?

Но виноват, конечно, будет Синифис. За мастером Махошем же бабка стоит!

Когда же мужчина услышал шепоток… Ну, где-то там, в толпе, что-то такое даже не прозвенело — прошуршало… Как вообще он услышал? Но услышал.

Разве мастер Хиония не арестовал подозреваемых? Он же говорил, что…

Холод в груди начал таять. Тихонечко, как по весне.