— Да родители ненавидят друг друга!
— Это не ненависть, милый, это страсть. Они друг друга обожают и живут душа в душу. Поверь умному человеку, я на свете живу поболе твоего и кое-что понимаю. Ну в самом деле, кто ты такой, чтобы со мной спорить? Неужели тебе самому за себя не неловко?
Она спрашивала совершенно искренне, потому как не понимала, как у кого-то вообще хватает наглости с ней не соглашаться. В детстве Махош тоже не понимал. Ведь ее слова, кажется, всегда подтверждались.
— Помнишь, как ты не верил мне насчет той служки? Ну как там ее?.. Мари? Нари?.. Ах да! Марин. И чем это закончилось?
Бабка всегда вспоминала именно этот случай, чтобы ткнуть его носом. Потому что это был его первый бунт. Который закончился настоящим провалом. После него бабка оплела Махоша, словно паутиной, липкой неуверенностью в своей способности делать хоть какие-то выводы без ее дельных советов. И Махошу немало лет потребовалось, чтобы снова начать доверять себе.
— Прекрасно помню, — спокойно кивнул мужчина. — И за то, что ошибся в человеке в детском, считай, возрасте, я, конечно, теперь должен до скончания веков жить по указке старой маразматички?
Ему тогда едва исполнилось сто, он был совсем юн. И да, он был очень мягким. Спорить с кем-то было настолько противоестественно для него, что он производил впечатление настоящей рохли. Каждое сказанное поперек слово так расстраивало окружающих! Маму, папу, бабушку, и вообще всех… А Махошу больше всего на свете хотелось, чтобы только все были счастливы. Если его действия кого-то задевали, они будто даже больше задевали самого Махоша. Если его слова кого-то ранили, то его это ранило даже, кажется, еще больше.
Слуги его очень любили. Еще бы! От него никогда было не дождаться упрека. Он с улыбкой отвечал на каждую просьбу и жалобу. Он отдавал свои вещи, свои карманные деньги если знал, что кому-то они нужны… А потом об этом узнала бабка.
Она, конечно, была в бешенстве.
Но ее бешенство никогда не было скандалом, пожаром — оно было тихим и холодным. Расчетливым и взвешенным.
Поэтому она не стала увольнять всех слуг, не стала что-то запрещать Махошу. Она только сказала ему, что если он продолжит так себя вести, то они разленятся, обнаглеют и перестанут делать толково хоть что-то. Говорила это едва ли не при каждой встрече, подтачивая его терпение. Она по-мелкому гадила на его глазах горничным и лакеям и довела, в конце концов, до того, что Махош не выдержал и открыто встал на их сторону. Открыто выступил против всех ее тезисов. Уверился, что все ее выводы — ошибочны.
Вот только госпожа Хиония вовсе не была глупой. И далеко не все ее выводы были ошибочны, они просто были категоричны, а сама женщина — высокомерной и жестокой. Из-под ее влияния Махош смог выйти только когда научился отделять одно от другого. Когда научился признавать за ней правоту в одном, не распространяя это на все сферы жизни. Уважать ее наблюдательность и жизненный опыт, но отказывать ей в праве выносить безапелляционные приговоры всем подряд.
А тогда он мог быть либо послушно непрекословным, либо бездумным бунтарем.
И он объявил открытый бунт, почувствовав себя защитником обездоленных. Бабушку обижать совсем не хотелось, но бабушкина обида — это только задетые чувства. Для одной из горничных Марин это еще и риск ее благосостоянию, страх перед вышестоящими — страх за свое будущее. Бабушка всегда могла ответить с безопасного расстояния, Марин — нет. Поэтому выбор сторон для Махоша был очевиден, даже не смотря на то, что бабушку он любил, конечно, гораздо больше.
Марин была немолода, но все еще красива, она была беззащитна и несчастна. У нее была больная мать и трое детей. Она ничего не хотела просить, ей всегда было неловко… ну, перед Махошем.
Бабушка дала ему порезвиться, дала ему высказать все накопившееся о том, как нехорошо обижать бедных, дала ему зайти очень далеко… а потом разоблачила Марин прямо перед всей семьей, как аферистку. Больная мать, к которой водила его в продуваемую всеми ветрами лачужку Марин была актрисой, как и трое детей. А платили в доме Хиония, на самом деле, вполне прилично — только делай свою работу хорошо. Марин отправили на каторгу — она к тому моменту успела неплохо наживиться на глупом и жалостливом наследничке, обнаглеть достаточно, чтобы обворовать матушкины шкатулки… А еще потянуть за собой многих других, почуявших слабость в одной жирненькой рыбке из рода Хиония. Сами бы постеснялись, но преступники часто тянут за собой других, чтоб повязать как можно больше народу, развеять ответственность, обезопасить себя подельниками. Это Махош узнал уже в качестве пристава ГИУ.
А его снисходительность ко всем ошибкам и правда разложила дисциплину в доме. Все слуги знали, что если ты накосячил — иди и поплачь молодому господину. Он все решит. И никто его, на самом деле, не любил. Его презирали. Над ним смеялись. Некоторые получали вполне ощутимое удовольствие от того, что обманывали его. Не всем слугам это даже было нужно, просто приятно почувствовать над кем-то, кто выше по положению, хоть бы такую, но власть.
Бабушка оказалась права во всем. И да, ее личные слуги любили ее вполне искренне и прошли с ней через годы и годы, далеко не всегда богатые и радостные.
— Не льсти себе! — фыркнула бабка, — Таким, как ты, не покажут скончание веков. Еще лет триста — вот твой максимум! — она вдруг вздохнула и лицо ее смягчилось, — Милый, ну давай мы с тобой спокойно все обсудим, без ссор? Она такая чудная девочка…
Мужчина вскинул удивленно брови.
— А давай ты просто сразу скажешь, что конкретно ты получишь от этого сватовства? За сколько там ты продала меня какой-то непонятной девице?..
Махош вдруг затылком почувствовал, что на него бесцеремонно пялятся. Он тихонько скосил глаза, пропуская мимо ушей очередную лекцию от бабки на тему: «Ничего ты не понимаешь».
Вив! Ну конечно, кто же еще? Если он правильно понимал эту женщину, завтра весь ГИУ, поди-ка, будет шуметь, что у него престарелая любовница… Рядом крутилась Света, кажется, пытаясь оттащить подругу за угол. Ну уж нет! За возможность пообсасывать ему завтра косточки надо платить!
Мужчина прервал родственницу на полуслове и быстрым шагом перешел дорогу в сторону своих подчиненных. При чужих бабка выяснять отношения не будет!
— Дамы, добрый день! Безмерно рад вас видеть, — он улыбнулся и обе девушки отчего-то испуганно вздрогнули.
Ну надо же, а раньше его улыбка вызывала совсем другую реакцию.
— М-мы тоже? — Вив повернулась с вопросом к Свете.
— Д-а-а… — потянула та и отчего-то вся залилась краской, — Н-ну конечно рады! Начальника в выходной увидеть — это же к… к…
— К повышению зарплаты? — с надеждой уточнила Вив.
— К хорошему настроению, — подсказал Махош.
— Прям чувствую, как настроение вверх ползет! — закивала женщина.
За спиной страшный монстр звериными глазами ввинчивал в спину Махоша недовольный взгляд. Зацокали по плитке каблуки. Мужчина не удержался от тяжелого вздоха и поймал удивленный взгляд своей новой секретарши. Девушка глаза тут же отвела и как-то неловко дернула головой, отчего взметнулась коса, в сегодняшнем затуманенном свете уже ни разу не золотистая, а серо-русая и непривычно темная. Махош вдруг понял, что ни разу не видел девушку нормально причесанной, всегда какая-то лохматая… За тугую, толстую косу тут же захотелось совсем по-мальчишески дернуть.
— А почему вы на работу причесаться не можете? — не удержался он, — Вам так лучше, в следующий раз будьте любезны…
— Дорогой, ты нас не познакомишь? — монстр все-таки подошел, улыбнулся насколько умел доброжелательно, явно планируя что-то нехорошее.
Вив едва из юбки не выпрыгивала от любопытства, Света явно ничего не хотела знать и ни с кем — знакомиться. Махош с веселым любопытством следил за тем, как на ее лице сменялись эмоции. Секунду назад она смущено опускала заалевшее лицо, вот уже с тоской глядит на пути отхода, снова вдруг смущается, будто что-то вспоминает и косит на него этак непонятно, а вот ее лицо каменеет и она пытается напялить на него выражение робкой радости от предстоящего знакомства. Получается неплохо. Этакий взгляд снизу-вверх на какую-то высокую госпожу. Бабка довольно на нее посмотрела. Она не то что любила такие взгляды — она не понимала, как на нее можно смотреть иначе.
