Погода за окном была премерзкая. Туман все никак не рассеивался, морось гуляла по воздуху, и весь Старый Сад был похож на город-призрак. Серый, унылый и мрачный. Еще не успевшие толком расцвети голые ветки деревьев дополняли впечатление. Казалось, сегодня не весна, а вполне себе осень. Но даже так, на улицу я смотрела с едва сдерживаемым предвкушением и восторгом! Полнедели без солнца, в ночи, сделали свое дело. Я стала совершенно неприхотливой!
— Ну ты там скоро? — в комнату заглянула Вив.
— Ой, посмотрите, кто это тут у нас! — завизжала радостно Анем, пробегаясь мелким топотом через комнату к двери.
Вив взвизгнула и отпрянула.
— Пришла, позор ведьминского рода, — проскрипела Эда. — Что, будешь нашей маленькой гостье забивать голову дурными идеями жизни без колдовства…
— Никакого я не ведьминского рода! — возразила женщина недовольно и обратилась ко мне. — Откуда они такое взяли, не понимаю? И что дурного в отказе от колдовства! Чтоб колдовать, нужны жертвы! А я, может, не хочу никаких жертв!
— Не бывает без жертв, голубушка! — голова Фотии со скрипом качнулась в сторону. — Всегда чем-то надо жертвовать, иначе ничего не получишь. Кто вас только жизни учит?
— Ну давайте снова бунт устроим! — всплеснула руками Вив. — Пусть горит Ведьминский Лес — хоть согреемся!
Я стояла перед зеркалом и старательно держала лицо, вспоминая сегодняшний сон с мастером Хиония в роли Патрика Суэйзи. Лицо было невозмутимо, как у Чирчилля — еще бы красные пятна куда-нибудь убрать…
— Свет, ну скажи им! В просвещенном веке живем, а эти старые воблы все туда же!
— Кто между войной и позором выбирает позор, тот получит и войну, и позор, — изрекла я, не до конца понимая, о чем шел разговор.
Была у меня с детства дурная привычка плеваться цитатками, когда я выпадала из разговора. Просто на маму «угу» невпопад категорически не действовало, а глубокомысленные цитаты, которые создавали у окружающих ощущение пусть рассеянного, но гения, маму вполне устраивали. Причем сама она эти цитатки считала абсолютно идиотскими и всех, кто их невпопад произносит (включая меня), идиотами. Но если соседки восхищенно вздыхали, то ладно.
И вот прослушала, дура! И это еще мастера рядом нет — ну вот чего стесняться? Всем иногда снятся сны. Это ничего не значит. Хорошо, что сегодня суббота! И увидимся мы с мастером аж только послезавтра! Хоть в себя прийти успею…
— Света! — недовольно воскликнула Вив, и я скривилась, осознав, что промахнулась.
Надо было что-нибудь из цитат Шанель про моду ляпнуть! Или из Гузеевой про брак?
— О, какая хорошая мысль! — обрадовалась Анем, довольная недовольством Вив. — Это откуда?
— Из интернета.
— Это какая-то колдовская книга? — уточнила Эда. — Надо будет почитать.
— Учись, голубушка! — радостно хохотнула Фотия. — Она даже не ведьма, но кое-что понимает! А ты — приспособленка!
Я заметила, что им нравится дразнить Вив. Делали они это, в общем—то, не зло, но с явным удовольствием. А Вив велась как малолетка. Она вся пошла красными пятнами и, фыркнув что-то невразумительное, схватила меня за локоть и дернула на выход. Спускались мы под дружный ведьминский хохот.
На улице было, как я и думала — прохладно и сыро. К счастью, Вив, добрая душа, одела меня по погоде! Сапожки; теплая шаль наконец-то приятного кремового цвета, а не с кислотно-желтыми цветами и алыми закорючками узоров; юбка из плотной ткани. В такой одежде я даже немного приосанилась — это тебе не толстовка и спортивки! Почти леди. Не самая богатая, скорее из тех, что работали гувернантками и компаньонками… но все равно почти леди!
А если бы я еще согласилась на корсет, то может стала бы прям совсем точно леди. Но на такие жертвы я пойти была не готова.
Мы шли, тихонько переговариваясь, к центральной площади. Вив заодно проводила мне экскурсию, рассказывая, в каком году отреставрировали старосадовский Государственный Институт Инквизиции, где самые вкусные пирожные, и почему у кариатиды под крышей Дворца Культуры отломана грудь.
— А вон там живет один мой друг — я вас обязательно как-нибудь познакомлю! У нас с ним как-то что-то наклевывалось, но…
— Ты познакомила его со своей мамой? — не удержалась я.
— Да, а как ты узнала? О боже, вы что, знакомы⁈ И когда только успела… О! А вон там можно сократить через дворы дорогу до нашего ГИУ, но только в выходные, в темноте там может быть опасно… Хотя зачем тебе в ГИУ в выходные? Так вот!..
Я кивала невпопад, вертела головой и старалась все запомнить. Погулять бы здесь в солнечную погоду!
— … представляешь⁈ Я для него картину нарисовала, а он мне что-то там про перспективу, про светотень… Я два дня над ней пыхтела, так старалась! Он меня так ранил этим своим никому не нужным честным мнением… Мог бы просто сказать, что чувствует мою любовь в каждом мазке! Я бы и думать не стала уточнять, видит ли он ее в правильной композиции или грамотном построении. Я и слов-то таких не знала! Просто он сказал, что ему нравится здание Оперы, понимаешь? И я решила ему ее нарисовать, раз он любит живопись…
« Запомни, милая: честное мнение нужно не чтобы ранить им всех подряд без нужды и разбору!»
Я не удержалась и оглянулась на Вив, тупо хлопнув глазами. Какая знакомая фраза… С нее даже, кажется, началась моя социализация!
Я тогда училась классе в третьем. И была у меня одноклассница, Валя. Девочка это была клевая. Красивая, дружелюбная, отличница и спортсменка! Все ее любили, и я в том числе. И однажды, к дню матери, мы готовили небольшое мероприятие. В класс согнали родителей, и мы читали своим мамам стихи, признавались в любви и вообще — заставляли вспомнить, ради чего они терпят весь этот кошмар, «материнство»! И Валя, как настоящая умница и красавица, решила не просто выучить стих, а сама его сочинить! О, все были в восторге. Особенно Валина мама. Сидела и светилась гордостью. И было за что. Моя мама, кое-как домучившаяся от меня вызубрить пару четверостиший, старательно давила из себя оскал и сквозь зубы цедила комплименты Валечке. Нет-нет, Валечка ей нравилась! Очень даже! Но она никак не могла понять, ну почему я-то не могла тоже сочинить стишок? Это что, так сложно? Стишок в последний момент мне сочинять было категорически неохота, поэтому я нарвала ей со школьной клумбы букетик во время перерыва, и под завистливые взгляды других мам она мне все простила.
Правда ненадолго.
Сначала мама, поверив мне на слово, что я выбрала хороший стих, согласилась на сюрприз и первый раз я рассказывала ей стихотворение при всех. И на словах «ты стареешь — в меня уходят годы твои» чуть не прожгла меня взглядом.
Потом зашел завуч и уточнил — тоже при всех! — не с их ли клумбы букетик в ее руках.
А потом, под аплодисменты и предвкушающие взгляды, слово взяла Валенька!
И тут дело в том, что Валенька, конечно, была инициативной и старательной… Но не сказать, что талантливой. Стишок у нее получился хреновенько. Из рифмы там было только печка—речка и спать—кровать. Все остальное не тянуло даже на белый стих. Ко всему прочему, обычно уверенная в себе девочка вдруг разволновалась, перенервничала и ее маме пришлось подсказывать ей из зала… Так что когда она стишок домучила, моя мама, кажется, даже успокоилась.
Но не тут-то было! Наша классная решила, что стихотворение собственного сочинения заслуживает особой оценки. Но вместо того, чтобы просто влепить Валеньке пять, она решила спросить у нас, ее одноклассников, что по нашему мнению ей стоит поставить.
Не знаю уж, о чем она думала. Может надеялась порадовать расстроенную не слишком удачным выступлением девочку потоком комплиментов от друзей? В принципе, расчет был почти верен. Валю любили и плохого бы ей никто сказать не додумался.
Кроме меня!
Когда детвора на перебой заверещала, что Вале надо поставить: «Пять!, 'Пять!, 'Точно пять!», я спокойно сказала «три», резко опустив на класс тишину.
