— Слышь, Макс, а мне-то краски хватит? А то у соседа вон как нарядно, а я чем хуже.

И покатилось.

Причём не только с краской. Будто глядя, как ладно у меня всё выходит, подтянулась вся деревня разом. У меня вдруг завелись помощники, не из-под палки, а по собственной воле. Всем до смерти интересно было, что это за диковины я на кухне творю и как такое вообще в голову приходит. А я и рад был показать. Объяснял, учил, не жался. Одно только так и осталось для всех недостижимым: соусы. Хоть кол на голове теши, а повторить их не выходило ни у кого. Потому что держались они не на рецепте, а на стремительно растущем зельеварении, да на руке практика. И это, пожалуй, было единственное, что я оставлял при себе. Свой маленький секрет, на котором однажды будет держаться всё.

Зато сеть немного выросла. Марфа, наслушавшись моих рассказов, сделала в заборе окошко, попросила Сидора изготовить небольшую будку, и поставила там своего сына семилетку торговать пирожками да взваром, которые у меня и покупала. Над её маленькой будкой, висела табличка с гордым названием: «Сбежавший пустобрёх».

По примеру Дарьи, Марфа половину прибыли отдавала мне, чтобы я и дальше всё улучшал. Так сеть и приросла, а соседи, которые сначала ехидно улыбались, (мол, работает Марфа, а деньги делим пополам), призадумались и уже стали задавать вопросы, как им такое же сделать. Ведь деньги к Марфе потекли рекой. Уходящие купцы, брали по десять, а то и по двадцать пирогов в дорогу.

Николай от доли в этой франшизе отказался, как и от Дарьиной. Одно дело его таверна, половину которой он мне и так отдал, а вторую завещал, а другое дело, задумки, которые я сам реализовываю.

Сидор, нарадовавшись на готовые домики, уже с азартом заканчивал новое дело большие хоромы на краю двора, нарочно под знатных гостей, как ему наказывал Владислав. Ходил гордый, командовал мужиками и то и дело бегал ко мне, чтобы похвастаться.

Однажды поймал меня за рукав, потащил показывать один из малых домиков, которых уже было пятнадцать.

— Вот, гляди, Макс. Этот домик, чисто парни поставили. Сами. От первого сваи до конька. Я только рядом стоял да поглядывал, — Он любовно огладил тёплое дерево косяка. — Генка, Егорка, да Ефим со Стёпкой. Вчерашние сопляки, а поди ж ты. Руки-то откуда взялись?

И столько в его голосе было тихой отцовской гордости, что я невольно улыбнулся.

С отоплением домиков вышла отдельная история. Тут отличился уже Илья.

Пока мы ломали голову, как протопить восемь комнат, не ставя восемь полноценных печей, кузнец неделю ходил задумчивый, стучал что-то в кузне по ночам, а потом выкатил во двор железную чудо-печку. Небольшую, пузатую, на коротких ножках, с дверцей и трубой. Илья, выходит, изобрёл буржуйку, как я её про себя тут же окрестил, хоть названия этого здесь, конечно, никто не знал. Жрала она мало, грела быстро, и топить такую мог кто угодно.

А домики, кстати, вышли большими — чересчур большими на одну семью. Потому и решили делить их пополам, на две половины, с отдельными входами. Двенадцать домиков дали двадцать комнат, и еще четыре повышенной комфортности. И у каждой свой очаг.

— А хитрость в чём, — вещал Сидор, тыча пальцем в стену. — Печь-то мы одну ставим, на две половины. А стену промеж них кладём так, чтоб она от печи грелась. Общая печь да тёплая стена — вот тебе и весь секрет. И дёшево, и обе половины в тепле.

Я кивал и поддакивал, пусть гордится. Он заслужил. И не беда, что это всё я им рассказывал две недели назад.

Стоило поставить стены под хоромы для важных господ, как пришла осень.

По утрам двор затягивало сизым туманом, трава ночью седела от инея, а вода в бочках к рассвету бралась тонкой корочкой льда. Народ потянул из сундуков тулупы, и я тут же подправил меню под погоду.

Добавил наваристый гороховый суп с копчёностями, такой, что ложка стоит, и после него хоть в стужу в поле. Поставил томлёную в печи кашу с тыквой и мёдом — сладкую, тягучую, от которой изнутри разливается тепло. И запустил горячий сбитень позабористее, с имбирём и той самой чи-аньской корицей, что привёз Володимир, — пахло от него так, что гости втягивали аромат ещё с порога.

И люди не могли ни нарадоваться. Ели, грелись, нахваливали и благодарили.

— Это Солнце нам его послало, — слышал я не раз. — Солнце да Николай. Приблудился парень, а вон оно как вышло. Всю жизнь нам перевернул, и ведь всё к лучшему.

Я не спорил: пусть Солнце и Николай, мне не жалко. Главное, что дело делается, а люди довольны.

А тут и Сыч наконец встал на ноги.

Глафира выходила-таки своего медведя. И первым делом, едва он смог стоять без помощи, они сыграли свадьбу. Обычно свадьбы по весне играют, а тут решили не ждать.

Гуляла вся деревня. Сыч, бледный ещё, но счастливый до неприличия, сидел во главе стола и всем рассказывал, как он держал медведя, чтобы к красавице своей вернуться, а Глафира, в кои-то веки нарядная, шикала на него и украдкой поправляла Сычу ворот да трепала волосы. И столько в этом было тихого, честного счастья, что даже мне сделалось тепло на душе.

А после свадьбы, я взял в осаду нашего старосту с одним вопросом.

Пришли мы с Николаем и Анатолием, и давай на него наседать.

— Сергей, ну посмотри ты на нашу деревеньку. Какая же это глушь?

— Так по документам ведь, — защищался староста?

— Да какая ж это глушь! — захохотал Анатолий, повторяя отрепетированную фразу. — Ты в окно глянь. Тракт, купцы едут, домики как игрушки, у раздаточного окна очередь с утра. Это что хочешь, только не глушь. Срам один с таким названием такую красоту держать.

И понеслось. Решили вынести вопрос на общий сход, и каждый принялся предлагать кто во что горазд.

— Озёрное! — кричали от печи.

— Светлый Берег!

— Тихая Пристань, вон как складно!

— Да чего мудрить — деревня Таверна, так и назвать!

— Рогачий Приют! — гудел кто-то басом, и половина стола одобрительно загоготала.

— Максовка! — звонко выкрикнул Генка и тут же покраснел под общий хохот.

Я уж было хотел вмешаться и мягко всё это свернуть, пока не додумались до чего-нибудь совсем уж лихого. А потом Вера, всё это время молча слушавшая, вдруг негромко сказала:

— Лесная сказка.

И почему-то разом стало тихо.

— А что? — она чуть улыбнулась, обводя всех взглядом. — Поглядите кругом. Домики как в сказке, медовые, нарядные. Озеро. Фонари по вечерам. Люди добрые, сытые, довольные. Живём ведь, как в сказке. Ну чем не сказка-то?

Повисла пауза.

А потом бабка у окна всхлипнула, кто-то крякнул, кто-то выдохнул «а и правда». Решили единогласно, без споров, чего в этой деревне отродясь не водилось.

Староста тут же принялся составлять бумагу для барона Грегора, под взглядами затаивших дыхание деревенских. На их глазах вершилась история.

Я одобрительно посмотрел на Веру. Она с важной моськой качнула головой и улыбнулась мне в ответ. И система, кстати, мысль одобрила. Мигнула и дописала в панели:

Деревня Лесная глушь переименована в Поселение: Лесная сказка.

Компонент «Узнаваемость»: растёт.

Через несколько дней после переименования, под самый вечер, со стороны тракта послышался шум, скрип колёс, зычные окрики и во двор вкатился такой обширный обоз, каких здесь еще не видывали. Богатый, справный, с охраной. А впереди, на передней телеге, стоял в полный рост, раскинув руки, и орал на всю округу знакомый до боли толстяк.

— Дядька Владислав приехал, — не изменяя своим традициям, вопил Генка.

— Опачки-и! — вопил он, озираясь так, будто впервые видел белый свет. — Да быть того не может! Макс! Я ж уезжал — тут развалины были какие-то непонятные, дом будто с привидениями! А сейчас⁈ Хоромы повсюду! Народ довольный! Домики крашеные! Купцы, вон, табором стоят! Да тут не протолкнуться! Ты как это смог?

Он скатился с телеги, облапил меня, оглядел, снова облапил.