— А я думал, всё басни, и не бывает так.

— Я теперь чувствую себя героем баллады.

Я слушал это с вытягивающимся лицом.

— Так это про тебя что ли? — выпучил глаза Прохор.

В зале стало тихо. Вернее, притихли обозники. Деревенские же довольно похихикивали.

— Про нашего Макса уже легенды слагают, — довольно погладил бороду дед Митрофан.

— И всё заслуженно, — согласился Илья. — А я и не знал, что ты того рогатня одной рукой, — он ехидно подмигнул мне. — Подскажешь, как это?

А потом Генка, который в этот момент как раз проходил с подносом, громко и с невероятной гордостью заявил:

— А еще он деревья одной рукой ломать умеет. Ты же меня научишь так же, мастер Макс?

Мужики загалдели. Наши деревенские, которых в зале сидело человек десять, немедленно принялись подтверждать — причём с такими подробностями, которых я и сам не знал.

Не скажу, что мне хотелось провалиться сквозь землю, но покраснел я изрядно. Лучшее, что я мог сделать, это вернуться к готовке. Причём, работал я как заведённый, и с утроенной скоростью, потому что выкрики и описания всё набирали оборот.

— Мастер Макс? — ехидно спросила Вера.

— Лучше не спрашивай, — махнул я рукой.

— А мне кажется, всё россказни, — доносилось тем временем из зала. — Да, башка рогатня есть, а где прекрасная дева, которую повар у боярина отбил?

— Беги скорей, а то и тебя приплетут, — шикнул я на Веру, но было уже поздно, в неё разве что пальцами не тыкали.

— Вон же она! Дева!

— И про суп правда! — поддержал еще кто-то.

— И ту уху он варил здесь, вот тут, в этом самом зале! Вон Сидор даже стол после этого выточил, — Показал на стол Ефим.

— А еще он дубину кулаком разбил! Вот такую, толще ноги! — заливался Генка.

— А как он броненосов бил! Сам, с маленьким ножичком. Троих!

— Вон у него фартук из броненоса, видали такое?

— Одного броненоса, — обречённо поправил я, только меня слушать никто не собирался.

Обозники во главе с Прохором смотрели на меня с изумлением. Они ведь, считай, прикоснулись к легенде, которая, впрочем, к реальности не имела никакого отношения. Ну Ратибор, ну удружил…

Тем временем, там развернулась новая баталия. Обозники спорили про что была песня: про легендарную уху, или эпический рассольник.

Но стоит отдать должное. С маркетингом Ратибор справился на ура. Кажется, он запустил натуральный информационный вирус.

Один из обозников даже принёс маленькую лютню и, жутко фальшивя, попытался воспроизвести ратиборовские вирши.

Звучало ужасно, но никого это не смущало, и вскоре вся таверна горланила про чудо-суп.

Причём поёт он, а отдуваться мне. Слава моя, оказывается, поехала по трактам раньше, чем я. А ведь были планы попутешествовать.

Главное, чтобы люди не поверили во всё это, и не стали травить меня рогатнями, да ломать о мои кулаки дубины.

— Погодите! — раздалось от двери. — Где-то я слышала эту песню. Уж ни Ратибор ли тут приехал?

В зал, будто торнадо, ворвалась Глафира.

— Так это бард Ратибор нам песни пел, а мы вот повторяем, — рассмеялся Прохор.

— Вы сказали Ратибор⁈ — Глафира надвигалась на обозников. — Где вы его видели⁈

— Э-э… — Прохор под пронизывающим до костей взглядом попятился. — В Заозёрье, хозяйка. Дней пять назад.

— Пять! — Глафира всплеснула руками. — Слыхали⁈ Пять дней!

Она развернулась к залу.

— Марфе надо сказать немедля! Она ж сама не своя ходит! Говорит, возлюбленный за хлебом на мельницу пошёл и пропал! А его аж в заозёрье отыскали!

— Кого отыскали? — переспросил глуховатый Митрофан.

— Барда! — Глафира прижала руки к груди. — Он у нас тут был, они с Марфой любовь крутили, а потом вдруг пропал! Она уж все глаза выплакала, она ведь свадебное платье дошила уже!

О-о-х. Вот и расплата Ратибору.

Я уставился в котёл, пряча глаза. Ну, хорошо хоть от меня отвлеклись.

— Так Ратибор и дальше странствовать пошёл, — рассказывали обозники.

— А куда он оттуда пошёл?

— Дык… на восток вроде.

— А разве не на север? Искать что-то.

— Город, кажись… Или возлюбленную…

— Вот же его с пути то сбило! Не туда он забрёл, а любимая его здесь, в лесной глуши.

— Видать, он вина перепил.

Глафира повторно всплеснула руками.

— Пойду Марфу обрадую, — выкрикнула она и умчалась прочь из таверны.

— Какая хорошая женщина, — осторожно сказал Прохор, шумно сглотнув. — Деятельная какая.

— Очень, — согласился я.

О том, как Ратибор полтора дня прятался на сеновале и уходил тайком с обозом, чтобы Марфа не отыскала, я рассказывать никому не собирался.

В зал примчалась Дарья.

Влетела на кухню, растрёпанная, в сбившемся платке, и вцепилась в косяк.

— Макс!

— Что?

— У меня там люди! — выпалила она. — Полтора десятка! Все охотники эти, климовы, а еще обозники! Они у меня на постой встали, все углы заняли, и на сеновале ещё! Они есть просят! Говорю: в таверну идите, а они говорят: а ты нам приготовь, или сюда принеси.

Дарья всплеснула руками:

— Я котёл каши поставила, а их полтора десятка, они его вылизали и сидят, смотрят! Макс, помогай и выручай!

Я вытер руки.

— Сколько тебе?

— На пятнадцать голодных человек.

— Один момент, сейчас будет.

Я подозвал Стёпку.

— Поможешь Дарье котелок с рассольником донести, — сказал я, уже докручивая вторую шаурму. Генка тоже присоединился, и в четыре руки мы за пару минут приготовили пятнадцать порций.

— Ты мой спаситель. Я вот, тебе денег принесла.

Она положила мешочек, в котором звякнула медь.

— Там шестьдесят медных монеток, — сказала она.

— Хорошо. Ты рассольник по две медные монеты отдавай, а шаурму по три, поняла? — спросил я.

Она кивнула, потом выпучилась на меня:

— Так я, выходит, еще и тридцать монет заработаю! Я ведь ничего не сделала.

— Ты мне заказы принесла, а еще место разгрузила. Так я могу больше людей накормить, а еще не придётся посуду мыть.

Я помог завернуть шаурму в ткань.

— Вот, — сказал я, выставляя еду на стол. — Похлёбка в котелке, его вернёшь. Шаурма горячая, есть надо сразу.

Дарья смотрела на этот стол круглыми глазами. Затем поклонилась и умчалась было в сторону своего постоялого двора, но тут перед самым её носом с громким стуком распахнулась дверь. Её явно кто-то пнул с той стороны.

Дверь едва не смела Дарью вместе со Стёпкой, что тащил котёл.

В дверях появился крепкий парень, за которым выстроились еще трое.

— Здесь еду подают? А то мы устали ждать, — раздался голос, от которого у меня волосы на загривке встали дыбом.

— О, хозяюшка, смотрю, ты нам наконец-то еды принести сподобилась. А постель-то мне сегодня согреешь?

За спиной здоровяка послышались смешки, а Дарья поёжилась, уши покраснели, но спускать такое она не собиралась. Она уже не та забитая женщина.

Деревенские смотрели с любопытством, я даже увидел несколько ухмылок, но все ждали, чем закончится.

— Ты далеко от мамкиной сиськи-то отполз. Еще морда мхом не покрылась, а всё о том же. У меня сын чуть младше тебя.

На этот раз смеяться стали над парнем, и это ему не понравилось. Он стал пунцовым, а в глазах мелькнул нехороший огонь.

— У кого морда, ты что там про мою мать сказала… — он замахнулся.

Дарья и не думала закрываться. Да и удара не последовало бы, потому что я уже стоял рядом, стиснув запястье Леонида.

Интерлюдия

К лагерю Клима Леонид вышел, когда рассвело.

Его остановили двое дозорных с луками. Они возникли из подлеска, да так и застыли, разглядывая гостя. А разглядывать было что.

Правый глаз заплыл, губа разбита в двух местах, над бровью ссадина, левый бок отзывался на каждый вдох. Рубаха драная, да и шёл Леонид скособоченно.

— Ты откуда такой? — спросил один.

— От Дениса, — сказал Леонид, сплюнув кровью.