— А еще говорили, как узнать тех, у кого было с ней свидание: у них все колени в мозолях и ссадинах, — продолжал Шлепанец. — Я бы рассказал тебе, что услышал от нее однажды на съемках, только ты все равно не поверишь.
— Я тебе всегда верю, Уилфред. Я даже косоглазой Сьюзи верил, когда она мне клялась, что любит только меня.
— Жаль, ты по молодости не помнишь, какие роскошные тогда были кинотеатры, — сказал Шлепанец, вынув изо рта мундштук. — Настоящий золотой век.
— Да где уж мне… Тебя послушать, я еще и на горшок ходить не выучился. Мне, между прочим, стукнуло сорок пять. А моей печени и вообще девяносто, так что она, наверное, все это помнит. Уилфред, умоляю, дай мне аспирина!
До Шлепанца, кажется, наконец дошло, что у Линна Каттера болит голова.
— Аспирина не держу, — сказал он. — Выпей еще — пройдет.
И он налил рюмку. Линн возражать не стал.
В разговор вмешался еще один старый актер — звали его Реджиналд Орландо, и он изо всех сил старался подражать Джилберту Роланду, но безуспешно.
— Да, вот было времечко, — сказал он. — Я помню Лона Чани в «Горбуне собора Парижской Богоматери» — он испортил себе фигуру, потому что носил на съемках такую специальную штуку, чтобы быть похожим на горбуна. И все ради искусства. А теперь Уоррен Битти не дает себе даже нашлепку на нос приклеить, когда гримируется под Дика Трейси.
В этот момент женский голос за спиной у Линна произнес:
— Бокал самого лучшего шардонне, какое у вас есть, и еще одну порцию того, что там в рюмке у мистера Линна. Вон на тот столик в углу, пожалуйста.
Линн обернулся и тут же забыл про головную боль. Как раз его любимое сочетание: пышные шелковистые волосы песочного цвета, а глаза такие синие, что это было хорошо видно даже в полумраке. Кобальтовая синева, которая могла отливать зеленым по желанию хозяйки. Строгий жакет в мелкую клеточку, узкая черная юбка, пожалуй, слишком плотная для такого жаркого
дня. Линн ожидал увидеть что-то более солидное. До него уже дошли слухи, что в городке появился новый частный детектив, который ушел в отставку из лос — анджелесской полиции, и, зная, что пенсионный возраст там сорок один год, а она в Палм-Спрингсе уже несколько месяцев, он прикинул — ей никак не меньше сорока двух. По виду никак не скажешь, что у нее за плечами двадцать лет полицейской службы в большом городе. И что она за человек на самом деле, по виду тоже не скажешь.
— Я думал, вы старше, — сказал он.
— А я и есть старше, — ответила она с улыбкой, отчего стала выглядеть еще моложе.
— Не иначе как вы подкрутили свой спидометр, — сказал Линн. А какие длинные ноги — и икры просто потрясающие! Тренированные, как у футболиста.
Линн понял, что тут ему все равно ничего не светит, и решил, что можно валять дурака сколько угодно. Только не раньше, чем ему нальют эту дармовую рюмку.
Они сели за столик в углу, под огромными фотографиями знаменитых жителей городка, прежних и нынешних: Фрэнка Синатры, Боба Хоупа, Джинджер Роджерс, Уильяма Холдена, Дайны Шор, Стива Мак-Куина, Люсиль Болл, Трумэна Капоте, Керка Дугласа, Руби Килер, Реда Скелтона и Либерэйса. Всех этих людей объединяло одно: никто из них и ногой не ступил бы в «Пекло», даже если бы за это посулили в подарок гору Сан-Хасинто, которая на три километра возвышается над Палм-Спрингсом и задолго до заката бросает голубую тень на его улицы.
— Я думаю, мы с вами ровесники, — сказала она, когда Линн плюхнулся на стул. — Просто я каждую неделю проезжаю на велосипеде не меньше полутора сотен километров, чтобы оставаться в форме.
— А я недавно проходил медосмотр, и мне тоже сказали, что стул у меня как у молодого, — через силу пошутил Линн.
Уилфред Шлепанец, с новой сигаретой в мундштуке, поставил перед Линном рюмку и лихо плеснул Шардонне в бокал Бриды Берроуз. Потом, приосанившись, поправил платок на шее и спросил:
— Может быть, мадам любит, чтобы сначала сошла пена?
— Наливай, наливай, Уилфред, — раздраженно сказал Линн. — Та дрянь, которой) ты торгуешь, от этого лучше не станет.
Шлепанец укоризненно прищелкнул языком и вернулся за стойку.
— Послушать его, так это настоящее клико, — сказал Линн. — Я вижу, он принял вас как свою. Может быть, даже угостит когда-нибудь за свой счет. Не сегодня, конечно.
— А как насчет поесть? — спросила Брида. — Кормят здесь прилично?
— Тараканам нравится, — ответил Линн. — Поэтому они здесь такие упитанные, что пуля не берет. Можете попробовать соус с перцем, но я лучше жабу оближу. Давайте выкладывайте, что там у вас за дело и как вы раздобыли телефон дома, который я стерегу,
— Сейчас. Телефон я узнала от вашего лейтенанта — я была знакома с его братом, когда работала в Лос-Анджелесе. А поговорить с вами мне надо потому, что у меня здесь никак дела не наладятся.
— Ну, тогда вы попали в самую точку, — сказал Линн. — Что-что, а деловая хватка у меня, как у Джорджа Буша. Сейчас все как есть вам выложу. Туристский сезон здесь — пять месяцев, с Нового года до Дня памяти павших. Можно считать даже, что четыре, потому что май многие не любят. В это время здесь все идет прекрасно, поэтому каждый, кто может наскрести хоть немного денег и арендовать четыре стены и крышу, думает, что сможет зарабатывать на жизнь круглый год. Хуже всего здесь держать ресторан. То и дело открывается новое заведение на том самом месте, где уже десять прогорело. Дураки-хозяева катятся под откос один за
другим, как стадо леммингов. Вот что я вам могу сказать про здешнюю коммерцию. Но какое отношение все это имеет к вашим делам?
Брида Берроуз внимательно посмотрела на Линна Каттера и спросила:
— Что, легче стало?
— Ну, скажем, операцию на глазу я пока еще делать не возьмусь. — Линн взглянул на часы. — Послушайте, до Пасхи осталось всего восемь недель, а мне еще нужно красить яйца. Как вы думаете, сколько вам понадобится времени, чтобы перейти к делу?
«Трепло и пьяница, но выглядит не так уж плохо, — отметила про себя Брида. — Усы ему не идут, и лишнего веса не меньше восьми кило, но волосы светло-каштановые, волнистые, почти все на месте. Не слишком грузен, но в плечах широк, и руки сильные. А по глазам видно, что неглуп. Наверное, парень толковый и дельный». Ей очень захотелось съездить его по физиономии.
— Ладно, перехожу к делу, — сказала она. — Линн, мне нужен консультант.
— Что же вы сразу не сказали? — спросил Линн, допивая четвертую рюмку. Как хорошо, что завтра не идти на работу. И вообще никогда не идти! — Тут в Кафедрал-Сити есть одна цыганка, которая гадает на картах, по руке и даже на кофейной гуще, если кофе вы принесете с собой. Что до меня, то у меня есть работа. Я наряжаю новогодние елки. Конечно, работа не совсем постоянная — скорее, сезонная, но на то. чтобы кого-нибудь консультировать, времени у меня все равно не остается. Хотя вообще-то я человек необыкновенно прозорливый. Я разорился еще за два года до того, как начался кризис. И отец у меня был такой же — он ухитрился прогореть в двадцать восьмом.
«Ну, остряк», — подумала Брида и, ухмыльнувшись почти так же широко, как тогда, на бульваре Голливуд, сказала:
— Послушайте, Линн, я понимаю, сегодня вы не в форме, меня вы не знаете, и у вас нет никаких оснований мне доверять. Но я не прошу вас рисковать своей пенсией и не хочу втравить вас в какие-нибудь неприятности. Я знаю, что Палм-Спрингс и вся эта долина в пустыне — место особенное, а я здесь новичок. Мне нужны помощь и совет от кого-нибудь из здешней полиции. Мне сказали, что вы и есть такой человек, какого я ищу.
Он взглянул ей прямо в ярко-синие искрящиеся глаза и, несмотря на похмелье, почувствовал, что эта дурацкая ухмылка ему почему-то начинает нравиться. Тем не менее он сказал:
— Ну да, я же просто кладезь талантов. Я мог бы, наверное, даже дым кольцами пускать, если бы курил. Только я не курю с мая прошлого года. Врач сказал, что сердечные сосуды у меня — как главная улица Лос-Анджелеса в час пик, и я тут же бросил. Это не так уж трудно, одно плохо — внутри что-то все время зудит, пока не пришибешь до смерти штук шесть кошек. Вот и сейчас тоже — так что давайте кончать разговор, я пойду на живодерню и выпрошу хотя бы парочку. Я пробовал перейти на сусликов, но это совсем не то.
