Когда наступило время бриться, Линн отказался от мысли подстричь усы и ограничился тем, что крепко стиснул в трясущихся руках хозяйскую электробритву и прижался к ней лицом. Легкое жужжание моторчика раскатилось у него в голове, как гул подземного ядерного взрыва. Он немного поводил лицом по бритве и решил, что сойдет.

Брида Берроуз была из тех людей, кто ухмыляется, когда их что-то раздражает. Чем больше она злилась, тем шире ухмылялась. Особенно широкой стала ее ухмылка однажды, когда во время патрулирования на бульваре Голливуд сутенер по кличке Умник Рик, сидя в своем «кадиллаке», сказал ей:

— Да разве я заставляю этих девиц на меня работать? Вот ей-Богу, нет. Клянусь покойной мамочкой. Крест на пузе!

И тут ему пришло в голову, что крест на пузе — это жутко шикарно. На ее пузе. Он протянул руку из окна машины и указательным пальцем, длинным, как ручка от метлы, с наманикюренным ногтем и двумя бриллиантовыми кольцами, начертил у нее на животе крест. Чуть пониже полицейской эмблемы. Как раз под левой грудью.

Ее ухмылка стала шириной с целый бульвар.

— Покойной мамочкой, говоришь? А ей одной в могилке не скучно?

Брида внезапно высоко подпрыгнула и с размаху обрушилась всей своей тяжестью на его протянутую руку, как каскадер вскакивает в седло, перемахнув сзади через круп коня. Его рука, опиравшаяся локтем на дверцу, превратилась в рычаг, и этим рычагом Рика подбросило вверх так, что его лиловая шляпа расплющилась в лепешку, прижатая к ыше «кадиллака». Напарник Бри- ды потом говорил, что кость треснула с таким звуком, будто ледокол пробивается сквозь полярные льды, только еще громче.

После этого Умник Рик месяца два не колотил ни одной из своих девиц. По крайней мере, левой рукой.

Жаловаться на Бриду Берроуз полицейскому начальству он не стал. Напарник всегда говорил ей: если очень захочется покалечить какого-нибудь засранца, это вообще-то можно, только смотри, чтобы этот засранец был сутенер, — тогда меньше риска, что он тебя заложит засранцам-инспекторам из управления.

Когда Линн добрался до гриль-бара «Пекло», тамошние завсегдатаи находились уже на полпути к полному блаженству. Это был маленький прокуренный ресторанчик с множеством закоулков для уединения. Стены его были отделаны ореховыми панетями, а кабинки — красным пластиком. Кормили здесь по большей части горячими бутербродами с мясом и чесноком, тах что человек, попавший сюда впервые, сразу же чувствовал себя как дома, в родной Индиане. За стойкой бара обычно восседали трое или четверо отставных актеров и актрис, с десяток пенсионеров в потертых костюмах для гольфа, один-два полицейских и несколько адвокатов: по соседству находилось здание городского суда. Выпивку здесь подавали щедрыми порциями, и стоила она недорого.

Постоянные посетители «Пекла» очень любили анекдоты про полицейских и адвокатов. Например: «Пред-

ставьте себе, что вы шеф-повар на банкете в честь Саддама Хусейна, Муамара Каддафи и любого юриста по вашему выбору. У вас только две таблетки цианистого калия. Кого бы вы отравили первым, а кого вторым?» Обычно следует ответ: «Подложил бы обе юристу». Но здесь отвечали так: «Никого. Подсунул бы таблетки в карман юристу, сказал бы арабам, что он собирался их отравить, и посмотрел бы, как они будут варить его в масле, а потом отрубят голову». Публика в «Пекле» была злая.

Еще одна шутка: «Сколько нужно полицейских, чтобы спустить с лестницы заключенного в наручниках?» Ответ: «Ни одного. Этот козел сам споткнулся и упал».

И так далее.

Чтобы еще больше позабавить старых актеров, семидесятишестилетний хозяин ресторана Уилфред Шлепанец, когда-то игравший характерные роли — он хвастался, будто был дублером Рональда Рейгана в фильме «Флотские дьяволы», — наклеивал на зеркало позади стойки плакатики с мрачными шуточками в том же духе. Сегодня это был отклик на недавнее сообщение в газетах о трех случаях перестрелок в Лос-Анджелесе с участием полиции: всякий раз полицейские ссылались на то, что пострадавший якобы «вынул из кармана какой-то блестящий предмет», в ответ следовал выстрел на поражение, а потом «блестящий предмет» оказывался металлической расческой. На одном плакатике было написано: «Хочешь на тот свет — причешись», на другом — «Полиция против расчесок — 3:0».

Войдя в ресторан, Линн Каттер не стал разглядывать ни плакатики на зеркале, ни посетителей. Он направил-¹ ся прямо к Уилфреду Шлепанцу и сказал:

— Шотландского. Двойную.

Даже в самые жаркие летние дни старый актер всегда стоял за стойкой в шелковом шейном платке и рубашке с длинными рукавами. Он налил виски, потом, увидев, как Линн проглотил его одним духом, тут же налил еще и спросил:

— Ну как, полегчало? Повторить?

— Ни за что, — ответил Линн. Впрочем, вторую рюмку все-таки выпил.

Шлепанец убрал бутылку, но Линн сказал:

— Еще одну. Только теперь «Чивас». А то в этой бутылке у тебя что-то вроде растирания для лошадей.

Шлепанец не обижался, когда кто-нибудь нелестно отзывался о его выпивке, кормежке или качестве обслуживания. Он вообще редко обижался — не зря он тридцать девять лет обивал пороги киностудий.

— Гульнул вчера, Линн? — спросил Шлепанец, обращаясь к стенным часам. Он всегда так делал, потому что считал свой правый профиль особенно фотогеничным. В часы был неизменно нацелен и мундштук с сигаретой, постоянно зажатый у него в зубах: эта привычка появилась у него после того, как однажды на кинопробах ему сказали, что он больше похож на Франклина Рузвельта, чем сам Ральф Беллами в фильме «Рассвет в Кампобелло». На голове Шлепанец носил черную накладку, точь-в-точь как у Берта Рейнолдса, только тот стал носить ее намного позже. Без нее Шлепанец был похож не столько на Франклина Рузвельта, сколько на Бенджамина Франклина; во всяком случае, в пристрастии к женскому полу он не уступал легкомысленному ученому и не пропускал ни одной женщины, даже если она была ровесницей электричества. Поэтому пенсионерки, еще сохранившие остатки кокетства, любили в послеобеденное время заглянуть в «Пекло», чтобы выпить по коктейлю.

— Еще как гульнул, — выговорил наконец Линн. — Не могу понять, почему это я до сих пор не подцепил СПИД. Вчера я ушел не один?

— Похоже, в голове у тебя затемнение не хуже, чем в Лондоне во время бомбежки, — сказал Шлепанец, обращаясь к часам. — Неужто не помнишь?

— А с кем? Сиськи-то хоть у нее были?

— Сиськи? Кажется, были.

— Ну, слава Богу, — сказал Линн. — А то у меня перед глазами почему-то все время стоят какие-то усы.

— Усы у нее тоже были, — сказал Шлепанец. — Я даже подумал: никак теперь тестостерон стали продавать без рецепта? Ну и рожа — страшнее всех трех ведьм из «Макбета». Я бы ни за что не клюнул — пусть мне лучше в штаны рыжих муравьев напустят. Ты предохранялся, надеюсь?

— Еще бы, — соврал Линн: начиная с того момента, как был допит коньяк, он не помнил решительно ничего. — У меня спецпрезерватив — пришит наглухо, так что не снимешь. С гарантией на год, как холодильник.

— Правильно. Когда ложишься с кем-нибудь, надеть намордник не забудь, — срифмовал Шлепанец.

— Что верно, то верно, — согласился Линн. С ними держи ухо востро. Боже, как голова разламывается!

— Но волосы у нее были красивые, — сказал Шлепанец, обращаясь к часам. — Как у Риты Хейуорт в «Тильде». Я тебе не говорил, что мне чуть не досталась в «Тильде» роль со словами?

— Говорил, — буркнул Линн. — Ты об этом всем и каждому твердил еще тогда, когда Джимми Картера выбрали в президенты.

— Ах, Рита! — задумчиво произнес Шлепанец, и стало ясно, что теперь его не остановить: его уже окутал тот золотой туман, в который так любят погружаться актеры. Особенно актеры-неудачники. — Вот это была женщина! Про нее говорили, что когда она заводит машину, заводятся все, кто только есть поблизости.

— Послушай, Уилфред, у тебя нет аспирина? — спросил Линн, тоже обращаясь к часам: пример был заразительным.