— Никому я не скажу, — сказал он. — Послушай, это дело с Ибаньесом мы вот-вот раскрутим, и я думаю, нам надо довести его до конца. Нам с тобой и Нелсону.
— А почему ты считаешь, что мне на все это не наплевать?
— Почему? Потому что мы с тобой полицейские. По крайней мере, бывшие. Сейчас мы на что-то вышли, и это что-то важное, и мы это знаем. А дело Клайва Девона мы закроем, я тебе обещаю.
— Я уже сказала, что заплачу тебе.
— Можешь не платить, — сказал он не слишком убедительно. «Господи, да ведь у меня осталась последняя двадцатка!»
— Ну, хорошо, — нехотя согласилась она. — Я доведу дело до конца, но после этого не желаю больше тебя видеть.
— Брида, да ведь не такой уж я негодяй! — воскликнул он. — Тебя послушать, я только и делаю, что подсовываю гремучек в почтовые ящики! А ведь у меня одна радость в жизни — пообщаться с пенсионерами в «Пекле». И самое коварное, что я говорю женщинам, это — «Как вы сегодня прекрасно выглядите, Агата»! А ты твердишь, что я гнусный развратник.
Она была уже внизу, стук каблучков гулко разносился по мраморному вестибюлю. И тут наступила его очередь возмутиться. Теперь, когда миновала опасность быть пристреленным на месте, он почувствовал, что ему тоже есть на что обидеться, черт возьми!
К тому же там, в спальне, кто-то пел «Ответь ей, не стой с дрожащими губами». Он подумал, что именно так ему и следует поступить, и крикнул ей вдогонку:
— И ничего такого страшного я не сделал! Как, по-твоему, должен вести себя парень, когда провожает кого-то домой? Надеть, что ли, на себя наручники, а ей отдать ключик на цепочке?
Она хлопнула дверью так, что со стены свалилась картина и кувырком покатилась по лестнице. Какой-то бой на ринге — весь дом был увешан такими дурацкими изображениями, хозяин ими явно гордился. Картина была настоящая, в уродливой раме. Может быть, раму еще удастся склеить.
«Ох уж эти бабы! — думал он, неверными шагами направляясь к кровати. — Чем только у них голова не забита, у всех до единой! Прямо помойка какая-то — хоть лопатой выгребай. Совершенно ненормальная, чокнутая, ну совсем не в себе!»
Он рухнул на водяной матрац и несколько секунд качался на волнах, преодолевая тошноту. Когда кровать
немного успокоилась, он понял, что теперь ему не за- i путь по меньшей мере несколько часов. Он лежал, гля- ы в потолок, и злился. А Матрака Берг пела блюз:
Меня замани-и-или, и я в плену…
Что ока думает, у нас с ней еще много лет впереди? В таком возрасте могла бы вести себя поумнее. И хоть немного посочувствовать ближнему!
О Боже, чем все это ко-о-ончится?
Я от тебя без ума-а-а…
Голова болела, он с трудом сдерживал тошноту. И в ушах стоял звон — здорово она ему врезала. А утром придется встать и иметь дело с Нелсоном Гаримом. И от этого блюза ему захотелось плакать. Как щемит сердце!
Боже, чем все это ко-о-ончится?
Я от тебя без ума-а-а…
И откуда они все это знают? Ведь чурбаны неотесанные, а каждый раз попадают в самую точку!..
Джек Грейвс в три часа ночи тоже не спал, но совсем не из-за того, что перебрал. Он долго просидел в баре, болтая с ветеринаром, но даже не допил вторую кружку пива. А Док выпил много кружек и еще три джина с шипучкой, которые ему с готовностью ставил Джек Грейвс.
Старый ветеринар был до смерти рад случаю поведать такому внимательному слушателю все истории про гольф, какие только знал. Он пообещал дать Джеку Грейвсу рекомендацию в свой загородный клуб, если тот действительно захочет туда вступить, но предупредил, что гольф — дело серьезное.
И за все это время, попивая пиво и рассказывая анекдоты про гольф, Док ни разу не обратил внимания, что Джек Грейвс то и дело перебивает его посередине очередной истории и задает ему каверзные вопросы про Клайва Девона, на которые он отвечает с полной откровенностью, спеша рассказать еще один анекдот.
А когда Джек Грейвс убедился, что Док крепко выпил, он перестал хитрить и стал спрашивать напрямик. К этому времени Док считал его своим закадычным другом и рад был выложить все секреты Клайва Девона, предупредив, правда, чтобы тот никому ничего не говорил, хотя половина посетителей бара все это от Дока уже слыхала.
К полуночи Джек Грейвс был уже дома, в Уинди- Пойнте. Он постоял у машины, прислушиваясь, нет ли поблизости койотов, но в эту ночь они, к сожалению, охотились где-то в другом месте. В пустыне разносились только крики совы, и один раз ему показалось, что под кустом прошуршала гремучка. Вряд ли, конечно, — еще зима, но он все-таки, повинуясь невольному побуждению, подошел к кусту и пошевелил его ногой. Послышался шорох — кто-то пустился наутек, В пустыне есть зверюшки, которые прикидываются гремучками, чтобы отпугивать хищников, — наверное, это какая-нибудь из них. Человека в пустыне тоже подстерегает много опасностей, но Джек Грейвс не боялся. Во всяком случае, этого.
Он знал, что сегодня хорошо поработал. Брида и Линн придут в восторг, когда услышат все, что он выяснил про Клайва Девона. Он с удовольствием им помогал, но большой радости все же не испытывал, а наоборот, ему было как-то тревожно. Вот и ладони вспотели. Он вытер их о куртку и еще немного послушал, нет ли койотов, но они так и не появились.
Как и Линну Каттеру, ему не спалось. Однако он не стал слушать никаких блюзов, а позволил себе заняться очень опасным делом. Перед самым увольнением на пенсию психиатр сказал, что его будут преследовать непрошеные видения, но главное — не бередить рану. Психиатр предупредил, что, когда человек бередит свою рану, это может кончиться смертельным заражением крови.
Но именно этим Джек Грейвс сейчас и занимался — он вызывал духов. Его могли бы отвлечь койоты, но их
нс было слышно, только ветер со свистом проносился над песчаной пустыней и тяжело вздыхал в горных ущельях. Такое иногда бывает — ветер может тяжело вздыхать. Хоть бы койоты появились…
Он снова стоял наготове у двери черного хода. Если бы его напарник не растянул себе мышцу, они взломали бы парадную дверь, и ему не пришлось бы там стоять, когда выбежал мальчишка…
Беглец был занят тем, чего еще никогда не делал и что ему следовало сделать еще дома: писал завещание. Он непременно написал бы его дома, если бы ему могло прийти в голову, что задание окажется настолько опасным. Если бы он хоть на мгновение мог предположить, что все кончится таким провалом.
Был уже четвертый час ночи, но он так и не сомкнул глаз. Какой там сон — после всего этого ужаса в похоронном бюро! А что его ждет впереди? Он думал о том, успел ли этот кудрявый полицейский разыскать Джона Луго и допросить его. Только одно хорошо: Джон Луго не будет иметь ни малейшего представления о том, чего от него хочет этот полицейский. Откуда ему догадаться, что кто-то пытается выйти на него через похороны его матери?
Полицейский молодец, что его разыскал, но ни ему, ни Джону Луго и в голову не придет, при чем тут надгробие Марии Магдалины Луго. По крайней мере, беглец очень на это надеялся. Чтобы понять, в чем дело, им понадобится еще очень много думать и расспрашивать, А к тому времени, как они разберутся, будет уже поздно, беглец сделает то, что ему пору чено. Больше он ни о чем не мечтал.
Он отложил блокнот, в котором писал завещание. Завтра он отправит его по почте. Написать завещание было нетрудно. Все, что у него есть, он оставлял жене и детям: автомобиль, мебель, крохотный домик на четыре комнаты, купленный в рассрочку и еше полностью не оплаченный, — домик, который будет слишком тесен
для его семьи, даже если он не вернется. Ему уже тридцать девять, но за все годы каторжной работы он так ничего и не скопил.
Нужно поспать, иначе он не сможет выполнить задание. Жаль, что нет с собой никакого снотворного. Там, дома, можно зайти в аптеку и купить что угодно, но в этой стране на любое лекарство нужен рецепт от врача.
Беглец снова придвинул к себе блокнот, открыл его на чистой странице и написал:
«Дорогая моя жена!
