Линн проснулся только после третьей пощечины

— О-о-о! — простонал он.

Брида была в юбке и, как ни странно, в туфлях, но < юлой грудью. Сидя на нем верхом, она лупила его по физиономии.

Радио у изголовья так никто и не выключил. «Любовь ее вернет», — пел Роб Кросби, а она в это время колошматила его без всякой жалости.

— Грязный, развратный, пбдлый сукин сын! — вопила она.

— О-о-о! — взвыл он, еще толком не проснувшись и лаже не пытаясь сопротивляться.

Она, раскрасневшись, продолжала отвешивать ему ющечины. Голова его моталась по подушке из стороны в сторону. В конце концов он, собравшись с силами, приподнялся и столкнул ее с себя на кровать, откуда она скатилась на пол, потому что не совсем еще протрезвела.

— Я тебя прикончу, подонок гы мерзкий! — выкрикнула она, и он сразу подумал: пушка! Он видел — у нее в сумочке пушка!

Он в отчаянии огляделся, но сумочки нигде не было йедйо. Тут он сообразил, что она, наверное, осталась в

машине. Слава Богу!

Вскочив на ноги, она снова развернулась и съездила его по уху. В голове у него зазвенело.

— Перестань меня бить! — завопил он, слабо пытаясь увернуться. Но она исходила злобой, пена выступила у нее на губах и стекала на эту проклятую родинку, из глаз летели синие искры. Она огляделась — чем бы раскроить ему череп, схватила торшер, но Линн вырвал его, швырнул Браду на кровать, а сам упал сверху. Кровать под ними ходила ходуном, как желе в тарелке, а ее малиновые соски мелькали у него прямо перед глазами.

— Прекрати! — крикнул он, сполз наконец на пол и как был голый побежал на четвереньках, по-скорпи- оньи, в сторону этой безобразной о~ромной ванной. Добравшись до нее, он захлопнул за собой дверь и задвинул задвижку.

В спальне наступила тишина, и он подумал: «Не ина-

че как пошла за пушкой!» Он огляделся, но в ванной было одно-единственное окно в виде дурацкой узкой щели для вентиляции. Через такое окно он не смог бы протиснуться даже в те времена, когда еще не растолстел. Выхода нет!

Послышался какой-то шум. Похоже, она упала. Он крикнул:

— Брида! Давай поговорим!

Ответа не было.

— Брида! — завопил он во весь голос, хватаясь за телефон-кроссовку. — Что же мне теперь, спасателей вызывать?

Ответа по-прежнему не было.

Он обмотался полотенцем и отпер дверь. Не хватало только, чтобы его нашли голым и мертвым, как в той дурацкой книжке.

— Брида!

Брида неподвижно, как каменная, сидела спиной к нему на стуле у окна и смотрела на улицу. Она была уже одета, но все еще тяжело дышала.

— Брида, — тихо сказал он, — я, кажется, понимаю, почему ты на меня сердишься, но, честное слово, я просто перепил! Я не соображал, что делаю!

Не повернув головы, она произнесла:

— Ты самый гнусный, мерзкий и отвратительный тип, какого я только знаю.

— Ну, не так уж я плох, — возразил он.

— Ты меня изнасиловал, — тихо сказала она.

— Что-о?

— Изнасиловал. Я на тебя в суд подам, грязный извращенец!

— Изнасиловал? Никого я не насиловал! Я просто уложил тебя в постель, потому что ты была пьяная! Какого черта, я тоже был пьяный! Если бы я был не пьяный, я сообразил бы, что укладываю тебя не в ту постель, вот и все. Изнасиловал! Скажешь тоже! Да что ты, в самом деле!

Все еще не поворачивая головы, она сказала:

— Я заплачу тебе, как обещала, но потом я не желаю больше видеть твою поганую рожу.

Он взглянул на часы. Три часа ночи. Время похмелья. Все человеческое горе, все страдания всегда начинаются в три часа ночи после выпивки.

— Брида, — сказал он, — ни ты, ни я еще не протрезвели. Не надо бы сейчас выяснять отношения.

Она наконец-то повернулась, и он увидел, что лицо у нее белое, как фарфор, и залито слезами. Тут он в самом деле почувствовал себя насильником!

— Как ты мог такое сделать? — всхлипнула она.

— А ты знаешь, что я сделал? Поцеловал твою родинку. Вот что я сделал, и больше ничего. Да я больше ничего и не мог сделать. Конечно, мне еще много чего хотелось, только я был слишком пьяный. Я всего-навсего поцеловал твою родинку — раза три. И потом отрубился.

— Что-что поцеловал?

— Вон ту родинку у тебя на губе, — сказал он. — Сил нет как мне хотелось ее поцеловать с той минуты, как я тебя увидел.

Его шатнуло, и он сел на кровать. Кровать булькнула.

— Господи, ненавижу эту проклятую кровать! — сказал он. — Меня от нее просто тошнит.

Его и в самом деле подташнивало, а голова гудела по-прежнему.

— Брида, я все еще пьяный в стельку, — простонал он. — Ты, наверное, тоже?

— Ты меня напоил, чтобы изнасиловать, — сказала она. Услышав это, он поспешно оглядел комнату еше раз: где же эта чертова сумочка, в машине или здесь?

— Послушай, мы же с тобой взрослые люди! — взмолился Линн. — Ведь тебе скоро сорок три! Я знаю, у тебя вот-вот день рождения!

— Откуда ты знаешь, когда у меня день рождения?

— Я проверил тебя по компьютеру. Второго апреля. Мы почти ровесники.

— Ты проверял меня по компьютеру? Скотина, как ты посмел? Когда?

— Сразу, как мы познакомились. Я это делаю, только когда женщина мне нравится!

—То есть когда ты не прочь ее изнасиловать? Боже мой, ведь я была в полной твоей власти!

— В полной моей… Господи, да так уже никто не говорит с тех пор, как вышли из моды длинные пиджаки и узкие брюки* В моей власти? Это же тебе не кино! Послушай, мы с тобой всего-навсего пара одиноких пожилых людей, и больше ничего!

— Никакая я не одинокая, мерзавец! И даже если бы была одинокая, это не значит, что ты имеешь право…

— На что я не имею права — поцеловать твою родинку? Я же говорю тебе, что больше ничего не сделал. Я отрубился. Хочешь, проверь меня на алкоголь — я докажу, что еще совсем пьяный. Я даже по коридору не смог бы пройти, не то что по половице. Честное слово!

Ее голос звучал уже не так уверенно, но еще более сердито:

— Значит, ты просто раздеваешь женщину и пускаешь на нее слюни? Ты… ты ее оскверняешь! И думаешь, что ничего не случилось, гадина ты скользкая?

— Ты злишься, что я что-то с тобой сделал. И ты еще больше злишься, что я ничего не сделал! А кроме того, я тебя не раздевал. Но ты же ничего не хочешь слушать. Ну, так пристрели меня, и делу конец.

Она внезапно вскочила, заметно пошатнувшись при этом.

— И пристрелю!

— Подожди минуту! — завопил он. — Где твоя сумочка? Где эта чертова сумочка?

Она снова села, и он увидел, что ей плохо, очень плохо. Он придвинулся чуть ближе.

— Ты вся белая, как стенка, — сказал он. — По-моему, тебе надо скорее бежать в ванную.

Она так и сделала. Дверь за нем захлопнулась, я через две секунды Линн услышал, что ее рвет. Он встал

п шатаясь, побрел в другую ванную. Господи, как болит 1-олова! Он налил стакан воды, взял чистое полотенце, вернулся в спальню и, стоя под дверью, прислушался. В ванной было тихо.

Воспользовавшись удобной минутой, он натянул брюки. Живот свисал наружу и выглядел ужасно. Он накинул пижамную куртку и сказал:

— Брида! Тебе воды не дать? Или таблетку аспирина?

Дверь распахнулась, и она вышла из ванной. Лицо у нее было бледнее, чем у Денни О’Доула, но чуть трезвее, чем раньше. Она быстро прошла мимо него и направилась к лестнице.

— Брида, ну подумай спокойно, — говорил он, идя за ней. — Ничего такого уж страшного не случилось, спроси кого хочешь.

Она остановилась на верхней ступеньке:

— Если ты кому-нибудь хоть слово скажешь про эту ночь, я в самом деле подам на тебя в суд.

— В суд? — хрипло переспросил он. — Не стоит того. Все мое имущество — теннисная ракетка с лопнувшими струнами, я ее в руки не брал с тех пор, как ушла моя первая жена, а у меня заболело колено. Пожалуйста, можешь ее отсудить! И еще новые кроссовки — я их недавно выменял на барахолке.

«Всю трясет, белая как мел, растрепана, глаза опухли — и все равно потрясающе хороша», — пришло ему в голову.