— Кстати, — усмехнувшись, сказал Линн, — я слышал, у вас была женщина-лейтенант, которая постоянно сидела на диете. А когда сдавали обмундирование в чистку, ребята, что с ней работали, каждый раз вкладывали записку, чтобы ее форму ушили в талии на полсантиметра.

— Это еще зачем?

— Неужели не понимаете? Сколько она ни сгоняла вес, форма всегда была ей мала!

Он разразился смехом, а Брида сердито взглянула на него и, качнувшись вперед, сказала:

— Бот такими дурацкими шуточками и донимают женщин-полицейских!

Линн перестал смеяться.

— Ну, ладно. А то я еще слышал, что ее патрульную машину все время ставили на домкраты, и она никак не могла понять, почему не может тронуться с места.

Под холодным взглядом ее ярко-синих глаз у него пропало желание смеяться.

— Что, тоже не смешно?

— Это идиотство!

— Я тоже так думаю, — выговорил Линн слегка заплетающимся языком. — И точно так же подумал, когда ей на крышу машины прилепили самый крутой порнографический плакат. А она командовала большой операцией, и все вертолеты, какие только есть в городе, норовили пролететь над ней.

— А вот это смешно! — неожиданно расхохоталась Брида. Официантка перекинулась с барменом взглядом: «Этим двоим больше не подавать!»

Линн сдался. Он уже больше не понимал, что смешно, а что гнусно и отвратительно. Неужели он так набрался?

Подозвав официантку, он расплатился. Дальше предстояло самое интересное: Брида собиралась встать из-за стола.

Линя попробовал сделать это первым и очень удивился, почувствовав, что пол ходит ходуном, как будто на разломе Сан-Андреас произошло землетрясение не меньше шести баллов. Нет, зря он все это затеял!

Оправдываться не было смысла. Он просто обнял ее за талию и сказал:

— Пойдем, начальник.

Она не возражала.

— Что там было в этом чертовом кофе по-ил… ир…

— По-ирландски, — подсказал он, ведя ее к выходу

h i платформу, откуда вот-вот должен был отойти пос- лсдний вагончик.

— Зачем же я так… — начала она и умолкла.

— Это все от кофеина, — сказал он. — В следующий раз возьмем кофе по-ирландски без всякого кофеина. Кофеин вреден для здоровья.

По дороге вниз она чуть не заснула стоя. В последнем р (гончике было всего семеро пассажиров — три влюбленные пары и какой-то парень, который явно чувствовал себя среди них лишним. Линн все держал Бриду за талию, чтобы ее не шатало.

Она не сопротивлялась. «Вот что значит велосипед», — подумал он: мышцы у нее были куда крепче, чем

у него.

— Какой у вас размер? — спросил он.

— Какой надо, — сказала она. — И ни грамма больше я не прибавлю!

— Ничего себе, — сказал он, глянув на ее мускулистые икры. Потом спросил: — А вы любите усы?

— Ненавижу! — ответила она. — В Лос-Анджелесе воловина полиции носит усы.

— Даже женщины?

— Опять начинаете? — сердито отозвалась она.

— Я как раз подумываю, не сбрить ли мне свои.

Спуск по лестнице на нижней станции оказался непростым делом. В конце концов это им удалось: правой рукой он цеплялся за перила, левой крепко прижимал Бриду к себе. Линн видел, что она даже не понимает, насколько перебрала. Утром ей будет очень скверно.

Он с трудом усадил Бриду в машину, сел за руль, запустил мотор, включил радио и нашел станцию, которая передавала кантри.

— Это Нелсон на меня так влияет, — сказал он. — До него я никогда не любил кантри, а теперь понял, что это как раз про меня!

И как будто в подтверждение его слов Марк Честнат

запел:

Лишь пластинки да цини.

Я один давным-давно.

От меня она ушла,

Вот такие, брат, дела.

— Понимаете? — сказал Линн. — Это про человека, которому только и осталось, что сидеть по барам. Который совсем один.

— Ммм?

— Ничего, спите.

Он остановился у своего особняка. Автомат уже включил ночное освещение, и в кактусовом саду, занимавшем полгектара, было светло, как днем. Чтобы соседи не жаловались на яркий свет, хозяин особняка огородил сад высокой стеной и посадил вдоль нее олеандры.

Линн вылез из машины и пошел открывать ворота. В шесть утра они открывались автоматически — в это время приходили садовник, чистильщик бассейнов и прочая прислуга.

— Как вам нравится мое жилище? — спросил он. Она лениво приоткрыла глаза и сказала:

— Ммм.

Когда он загонял машину в гараж, Патти Лавлесс запела:

Вот уже который год Каждый вечер у ворот Ходит, как бродячий кот…

— Боже! — воскликнул Линн.

Они все про него знают. Ведь этот бродячий кот — он самый и есть!

И вдруг он почувствовал себя ужасно. Говорят, бывают уколы совести, — но это был не укол, а полновесный удар. Он взглянул на Бриду, беспомощно дремавшую рядом. Бедняжка! «Какой я все-таки гнусный подонок, — подумал он. — Какой мерзавец! Хуже гнилого, вонючего плевка самого распоследнего грязного дегенерата-наркома на!»

Все это было совершенно справедливо. И тем не менее он продолжал вести почти ничего не соображающую Бри- ду по лестнице, устланной ковром, наверх, где стояла круглая кровать с водяным матрацем размером не меньше вертолетной площадки перед домом Фрэнка Синатры.

Когда они добрались до спальни, он посадил ее на кровать, обошел вокруг, не без труда включил радио у изголовья и нашел станцию, которая передавала кантри.

Брида, очевидно, совершенно не понимала, где находится, и слишком много выпила, чтобы об этом задумываться. Она расстегнула блузку, сбросила туфли и, потеряв равновесие, повалилась навзничь на кровать. Волна добежала по водяному матрацу до Линна Каттера, и его охватило острое желание.

Брида скатилась с кровати на ковер и, сидя на полу, расстегнула молнию на юбке. Линн встал, повернулся к ней спиной и тоже начал раздеваться.

• — Я не виноват, — сказал он громко. Но слушать его было некому: Брида уже ничего не понимала.

— Я этого не сделаю! — воскликнул он хрипло, подняв глаза к потолку. Но тут зазвучал низкий сексуальный голос Мишель Райт:

Ты поймешь, что это всерьез,

Когда мы окажемся в мире грез Бок о бок, мой милый, с тобой.

Он не виноват! Вот она, Брида, бок о бок с ним, сидит рядом на кровати с остекленевшими глазами и тшетно пытается вылезти из белья, а оно у нее бледно-лиловое, как цветы вербены! Что теперь делать? Он уже не соображал, что можно, а что нельзя! Он не знал, что соски у нее похожи на спелые, сочные ягоды!

Раздевшись, она переползла через всю кровать к изголовью. Наверное, совсем ничего не соображает. Бедняжка! А какие крепкие икры!

Ему захотелось сказать ей что-нибудь приятное, и он в конце концов выговорил:

— Какая прекрасная кожа — я думал, такая только у слив бывает.

Она вдруг открыла глаза, посмотрела на него в упор и произнесла:

— Линн?

Это прозвучало так, будто она хотела сказать: «Линн, какого дьявола вы тут делаете?»

Он заполз под простыню поближе к ней. Как гремучая змея. Как скорпион. Как гнусный тарантул’.

Она выглядела такой жалкой и беззащитной! Шелковистые волосы песочного цвета рассыпались по подушке. Влажные синие глаза были полузакрыты, а влажные губы полураскрыты. И эта проклятая родинка чуть вздрагивала у самого уголка рта!

А Мишель Райт пела таким сексуальным голосом:

Ты поймешь, что это всерьез.

Когда мы окажемся в мире грез Бок о бек, мой милый, с тобо-о-ой.

«Ладно, я только один раз поцелую эту родинку. В крайнем случае два раза, — пообещал он себе. — Ну, дотронусь до нее языком, и все». Он просто должен это сделать! Он не виноват! Не виноват! Это все чертова сладко-горькая шоколадная родинка!

16

Беглец затолкал Линна головой в гроб. Рыча и скрежеща зубами от ярости, он плясал на крышке гроба, пока у Линна не затрещали шейные позвонки. Потом беглец принялся лупить его по физиономии, потому что вдруг оказался внутри гроба вместе с Линном и этим сучьим ирландцем Денни О’Доулом. Хозяин похоронного бюро ходил вокруг гроба и осыпал его жареной кукурузой, а вдова Денни О’Доула лежала тут же без чувств, и над всем этим непрерывно гремело кантри!