Я перестала дышать.

Веста положила передо мной лист.

Знакомый наклон букв.

Спешно проведенная черта.

Крошечное пятно у сгиба.

«Старый перевоз. Половина двенадцатого. Я обещала сохранить встречу в тайне, но ты прав: так будет лучше».

Никакой переклейки.

Никакой подмены.

Это написала я.

— Да, — сказала я. — Это моя записка.

Веста не стала убирать ее со стола.

— Вы подтверждаете содержание?

— Я сообщила место встречи и нарушила обещание сохранить его в тайне.

— Понимали, что ваши сведения позволят задержать Астена?

— Да.

— Рассчитывали на его гибель?

— Нет.

Последнее слово прозвучало слишком быстро.

Я повторила медленнее:

— Нет. Я рассчитывала на допрос. Это не оправдывает того, что я не проверила основания обвинения и доверила его людям человека, заинтересованного в деле.

Веста сделала пометку.

Рейнар молчал.

Я не смотрела на него. Боялась увидеть боль, которую уже знала, и еще больше боялась увидеть, как он пытается ее скрыть ради меня.

— Господин Орсан намерен представить это как признак вашего совместного замысла, — сказала Веста. — Сначала вы подтверждаете подозрения, затем якобы организуете опасность, чтобы Астен увез вас и получил влияние на наследство.

Я подняла глаза.

— Но это не объясняет выстрелы его людей.

— Поэтому мы проверяем все обстоятельства. Однако ложная версия может содержать подлинные документы. Нужно быть готовыми отвечать именно на них.

Она перевернула второй лист.

Мое старое заявление о почерке.

Я прочла его внимательно, до последней строки.

Там действительно говорилось о принадлежности почерка отцу. Ни одного слова о целостности листов. Ни одного утверждения, что я видела, как он пишет обвинение.

И все-таки именно моя подпись помогла представить его слова в ложном смысле.

— Я не буду отрицать ни одного из этих документов, — сказала я.

Веста кивнула.

— Тогда на сегодня достаточно.

В коридоре было душно.

Я дошла до окна и остановилась.

Рейнар остался рядом, но не настолько близко, чтобы мы касались друг друга.

— Ты это уже знал, — произнесла я.

— Что ты передала место? Да.

— Но видеть написанное…

— Другое.

Я кивнула.

Мне было нечего возразить.

Он оперся ладонью о подоконник.

— Я не хочу сейчас делать вид, будто мне все равно.

— Не делай.

— И не хочу, чтобы ты снова начала платить за это всем, что у тебя есть.

Я сжала пальцы.

— Я постараюсь.

Рейнар посмотрел на меня устало.

— Этого я и прошу.

Мы спустились по лестнице порознь, а у дверей он взял меня за руку.

Не для того, чтобы показать Весте или служащим.

Там никто не смотрел.

На следующий день к нам пришел поверенный Валента.

Не тайно. Через канцелярию, с письменным предложением, которое заранее передали Весте. Она сообщила, что я могу выслушать его или отказаться. Разговор предлагалось провести в присутствии секретаря.

Я согласилась.

Рейнар спросил, хочу ли я, чтобы он был рядом.

Я подумала и покачала головой.

— После расскажу.

— Хорошо.

Поверенный оказался человеком с приятным голосом и безукоризненно чистыми манжетами. Поставил портфель на стул, разложил три листа и заговорил так, словно мы обсуждали неудобно составленный договор на поставку ткани.

— Господин Орсан полагает, что положение еще можно разрешить без дальнейшего ущерба для вашей репутации.

Я посмотрела на секретаря.

Та записывала.

— Чьей репутации? — спросила я.

Поверенный не изменился в лице.

— Прежде всего вашей. Вы молодая женщина, пережившая тяжелую утрату. Очевидно, что некоторые решения принимались под влиянием потрясения.

Я почувствовала, как знакомые слова подступают к горлу.

Молодая.

Потрясенная.

Не вполне понимающая.

— В чем предложение?

Он придвинул первый лист.

Валент был готов снять оставшиеся возражения по управлению имуществом, возместить часть расходов и публично подтвердить, что я действовала в состоянии сильного страха, не осознавая последствия. В обмен требовалось отозвать наиболее существенные части моего объяснения: уверенность в умышленном характере нападения и утверждение, что распоряжения исходили от людей его торгового дома.

— Но я это видела, — сказала я.

— Вы видели вооруженное столкновение. Его причины могут быть истолкованы по-разному.

— Мартен Кроу руководил нападением.

— Господин Кроу мог превысить полномочия.

Я перевела взгляд на следующий лист.

Там уже стояла формулировка о том, что действия начальника охраны совершались без ведома Валента.

Пригодился виноватый.

Поверенный следил за моим лицом.

— Господин Орсан не намерен добиваться вашего наказания за содействие ложному обвинению, если вы проявите готовность исправить сведения.

Я медленно подняла голову.

— Моего наказания?

— В ходе публичного разбирательства могут возникнуть неприятные вопросы.

— Они уже возникли.

Он помолчал.

— Я обязан предупредить о возможных последствиях.

— Тогда запишите мой ответ.

Секретарь остановила перо на мгновение и снова приготовилась писать.

Я смотрела на красивые, ровные строки.

В первой жизни я подписала бы такой лист хотя бы ради того, чтобы закончить разговор. Мне казалось бы разумным принять удобную версию: была напугана, меня ввели в заблуждение, взрослые серьезные люди теперь все уладят.

Цена была знакома.

После подписи мои слова опять принадлежали бы тому, кто объясняет, что я имела в виду.

— Я не отзываю показания о том, что видела на Старом перевозе, — сказала я. — Мою роль в передаче адреса уже описала. Если потребуется ответить за собственные действия, отвечу. Признавать себя неспособной понимать происходящее ради того, чтобы господин Орсан сохранил доброе имя, не стану.

Поверенный вздохнул.

— Вы еще можете подумать.

— Я подумала.

Он собрал бумаги.

На прощание сказал:

— Господин Орсан искренне сожалеет, что между вами все дошло до этого.

Я не ответила.

Не спросила, о чем именно он сожалеет: о потерянной невесте, деньгах, свидетелях или о том, что я все еще могла говорить.

После ухода поверенного я попросила копию предложения и своего ответа.

Секретарь выдала их к вечеру.

Я отнесла листы Рейнару.

Он прочел молча.

— Ты отказалась от легкого объяснения, — сказал он.

— Оно легкое только вначале.

Я села рядом.

— Потом приходится всю жизнь под него подстраиваться.

Рейнар отложил бумаги и обнял меня.

Я позволила себе устать в его руках.

На следующий день мы готовили мое выступление.

Не речь, которая должна была растрогать зал. Короткий последовательный рассказ: что я знала, что предполагала, что сделала и что увидела потом.

Рейнар дважды остановил меня, когда я начинала объяснять чувства вместо событий.

Торен — один раз, когда я пропустила деталь о стрелке в окне.

— Вы его лица не видели, — сказал он. — Так и говорите. Я видел направление выстрела и движение в проеме. Больше не добавляем.

Я исправила запись.

Потом сама остановила Рейнара.

Он сказал, что у него не было возможности проверить встречу лучше.

— Была. Ты сам говорил.

Он замолчал.

Торен посмотрел на него без всякого торжества.

Рейнар перечитал строку и вычеркнул.

— Да. Возможность была. Я счел письмо Габриэля достаточным основанием довериться разговору с его дочерью.

От этих слов сжалось сердце.

Но это была точная фраза.

Мы оставили ее.

Вечером я перебирала отцовские рабочие заметки — копии, уже знакомые почти наизусть. Между цифрами нашлась строка, на которую раньше не обращала внимания: напоминание купить мне новую лампу.