— Слушаю, — сказал Кириллов.

Орлов коротко изложил: есть дом на Пожарной, 11, по документам пустой, по факту — не пустой, есть история, есть справка пятьдесят третьего года, есть семья Маминых, есть резной наличник, есть труба, есть окно, есть пожар пятьдесят третьего, и есть предложение — сохранить часть дома.

— Часть, — сказал Кириллов.

— Часть, — подтвердил Орлов.

— А именно?

— Первый этаж, одна квартира, участок с крыльцом, труба, окно с наличником. Остальное — по графику. Сроки не срываем.

Кириллов откинулся в кресле.

— У вас справка? — спросил он.

— Вот.

Он прочитал справку. Медленно. Как человек, который читает не потому, что надо, а потому, что хочет понять.

Потом отложил.

— Значит, дом 11 — первый дом квартала.

— Да.

— Значит, все остальные — его копии.

— Да.

— А вы в курсе, — сказал Кириллов ровно, — что Пожарная, 14, снесли в двадцатом году?

— В курсе, — сказал Орлов.

— Я приезжал, — сказал Кириллов. — Стоял. Смотрел. Дом — четырнадцать — был такой же, как одиннадцать. Только наличник был не резной, а обычный. Потому что в четырнадцатом жил не Мамин, а Нестеров — слесарь.

— Я тогда не остановил, — сказал Кириллов. — Я тогда ничего не сказал. Потому что график. Потому что надо. Потому что так положено. И после этого я три года выписываю разрешения на снос того, что сам вырос вокруг. И каждый раз себе говорю: ну, это не четырнадцать. Это другое.

Он помолчал.

— А потом вы пришли с одиннадцатым.

— Почему одиннадцатый? — спросил он наконец. — Почему именно сегодня? Почему не в апреле, не в марте, не в двадцатом?

Орлов посмотрел на дракона.

Дракон посмотрел на Орлова. Потом — раскрыл папку.

— Потому что в апреле я не знал, что был в этом доме, — сказал дракон. — Я в нём был в пятьдесят третьем. Три дня после открытия. Я тогда подписывал акт приёмки. Я, как вы понимаете, этого не помнил. Мне напомнил сам дом. Вернее — сам домовой.

Кириллов моргнул.

— Кто?

— Домовой, — сказал дракон. — В доме живёт домовой. Фёдор Кузьмич. С пятьдесят третьего года. Он держит дом. Он разбудил людей при пожаре. Он сейчас в доме, и он не хочет уходить, но он готов на часть.

Кириллов посмотрел на Орлова.

— Это что, игра?

— Нет, — сказал Орлов.

— Майор.

— Нет, — сказал Орлов снова. — Мы его видели. Все. Следователь Синичкина, криминалист Кулибин, капитан Муромцев, старший лейтенант Дроздов и я. Полковник Громобоев тоже. И фотография есть.

— Фотография?

Дроздов уже вынул телефон.

Он положил его на стол.

На фото: перила крыльца Пожарной, 11. На перилах — серый кот. Рядом — небольшой сгорбленный человек в ватнике и валенках, сидит, свесив ноги, смотрит на закат. Не прозрачный. Не мутный. Просто сидит.

Кириллов смотрел на фото долго.

— Это кот, — сказал он.

— Да, — сказал Дроздов. — Кот наш.

— И этот рядом.

— Домовой.

Кириллов молчал.

Потом сказал — очень тихо:

— Мой отец рассказывал мне про такого. В моём детстве. Он говорил: «На Пожарной есть дом, который держит кто-то. Не убирай там ничего. Не переставляй. Не трогай». Я смеялся.

— Он умер в две тысячи одиннадцатом. Я не поехал на Пожарную. Я не проверил. Я тогда работал в другом районе, и мне было неудобно.

Он посмотрел на фото ещё раз.

— Это тот же дом.

— Да, — сказал дракон.

Кириллов встал. Подошёл к окну. Постоял. Обернулся.

— Проект, — сказал он. — Вы его мне на стол к пятнице. Я его вынесу на градостроительный. Комиссия — во вторник, третье число. До треть его надо провести экспертизу. Есть эксперт?

— Есть, — сказал дракон. — Мамин-младший, Новочеркасск. Он приедет.

— Он в возрасте?

— Восемьдесят два.

Кириллов на секунду закрыл глаза.

Потом открыл.

— Хорошо, — сказал он.

Он взял с угла стола красный карандаш. Вернулся к стене с картой. Снял кружок с Пожарной, 11. Один раз провёл черту — линию между одиннадцатым и одиннадцатым-бис. Такой, маленькой, которая уже не будет снесена.

— Всё, — сказал Кириллов. — Я подпишу.

Он сказал это ровно так, как говорит человек, который в последний момент передумал, и не собирается об этом жалеть.

Орлов встал.

— Спасибо.

— Майор.

— Я.

— Домового сфотографируйте отдельно. Для отчёта.

— Отдельно не получится, — сказал Дроздов.

— Почему?

— Он отдельно не фотографируется. Только с домом.

Кириллов посмотрел на фото.

Потом сказал:

— Тогда с домом. Но чтобы дом был виден. Не только кот.

— Понял, — сказал Дроздов.

Они вышли.

В коридоре их ждал кот. Он сидел на стуле, как и было велено. И — впервые за весь день — повернул голову к двери кабинета и посмотрел на неё долгим, спокойным, одобрительным взглядом.

«Договорились», — как будто сказал он.

Муромцев снял его со стула и понёс. Кот был доволен.

На крыльце мэрии, в тёплой медовой тени, Дроздов вдруг остановился.

— Александр Иванович.

— Что.

— У меня в телефоне ещё одно фото. Второе. Я его раньше не показывал.

— Почему?

— Не знаю. Просто не показывал. Оно тоже вчера — но не когда я снимал. Когда вернулся к машине.

Он открыл телефон. Протянул Орлову.

На фото — крыльцо. Перила. Тот же дом. Тот же вечер. Тот же закат.

Но над крыльцом, в воздухе, тонким золотым контуром — стоял чертёж. Строгий. Тонкий. Как будто выведенный карандашом. Квартира первого этажа. Кухня. Печь. Труба. Окно с наличником. Всё, что нужно было сохранить.

И внизу, сбоку — маленькая подпись. Не читаемая на телефоне, но читаемая на глаз: «Можно так».

— Это он, — сказал Дроздов.

— Это он, — сказал Орлов.

— Он заранее знал, что мы договоримся.

— Он заранее знал, как надо.

— Что делать с фото?

Орлов подумал.

— В папку. Первым листом. Поверх справки пятьдесят третьего.

— Почему?

— Потому что это ставит всё на место, — сказал Орлов. — И потому что он был прав. Можно так.

Он пошёл к машине.

Кот — на руках у Муромцева. Громобоев — у машины, фуражка на месте, форма тесна, лицо красноватое.

— Договорились? — спросил Громобоев.

— Договорились, — сказал Орлов.

Громобоев кивнул.

И — впервые за всю серию — улыбнулся. Коротко. Одним углом лица. Как человек, который выдал ордер на снос и собирается его отозвать.

— Хорошо, — сказал Громобоев. — Поехали.

Они поехали.

Солнце шло к закату. Город Тихогорск жил, как всегда, и река шла, как всегда, и на Пожарной улице стоял дом, в котором горел свет, и в котором впервые за семьдесят один год свет — горел согласованно.

ЭПИЛОГ. Тетрадь и наличник

Через полтора месяца.

Дом на Пожарной, 11 стоял. Не весь. Первый этаж. Одна квартира. Кухня. Печь — та самая, что грела «не туда», — теперь грела куда надо: потому что по печи шёл настоящий дым, и дым шёл в трубу, и труба была та самая. Окно с резным наличником. Крыльцо. Половик.

Второй этаж был снесён. Аккуратно. По проекту. Без объяснительных.