Тимофей сидел на подоконнике. Рядом с геранью. Он больше не смотрел в стену. Он смотрел в окно — на машину.

Дракон сидел в углу. Пришёл сам, без приглашения. Сказал: «По делу 9 — я сторона. По делу 6 — я уже. Тут — третье.»

— Итак, — сказал Орлов. — Есть три варианта.

Он разложил на столе три листка.

— Первый. Дом сносится по графику. Контракт исполняется. Формально — всё чисто. Неформально — мы теряем первый дом квартала, домового, тетрадь, историю пятьдесят третьего года и… — он помолчал, — очень много чего ещё.

— Второй, — сказал дракон, не дожидаясь, пока его попросят.

— Второй. Дом признаётся объектом культурного наследия. Это долго — экспертиза, комиссия, сроки. У нас три недели. Не успеть.

— Третий, — сказала Синичкина. — Промежуточный.

— Да, — сказал Орлов. — Промежуточный.

Он выложил на стол четвёртый лист.

— Муниципальный выкуп доли. Мы не сохраняем дом целиком. Мы сохраняем его часть. Один этаж. Одну квартиру. Одно окно. Один наличник. Остальное — снос по графику, по проекту, с соблюдением всех документов.

— И домовой там останется? — спросил Дроздов.

— Домовой останется там, — сказал Орлов, — если сохранится та часть дома, которая его держит. По словам самого Фёдора Кузьмича — ему нужно одно окно и одна труба. Трубу мы оставляем в проекте. Окно — тоже. Наличник — тоже.

— А дом тогда — это что? — спросила Синичкина. — Что это будет за дом, если от него останется одна квартира?

— Это будет, — сказал дракон, — тот же дом. Просто меньше.

Он раскрыл свою серую папку.

— У меня есть справка, — сказал он. — От архитектора Мамина, внука того самого Петра Егоровича. Он жив, ему восемьдесят два, он живёт в Новочеркасске, и он мне вчера ответил по телефону. Он сказал: «Спасибо, что позвонили. Дед говорил, что наличник — это важно. Я всю жизнь думал, что он про шапку. Оказалось — не про шапку».

— Что он ответил конкретно? — спросил Орлов.

— Он согласен. — Дракон положил на стол ещё одну бумагу. — Он даёт согласие как представитель семьи. Он говорит: сохраните наличник и трубу — и считайте, что дом стоит.

— Осталось, — сказал дракон, — уговорить город.

— Значит, — сказал Орлов, — идём в мэрию.

— К кому? — спросила Синичкина.

Орлов посмотрел на Громобоева.

Громобоев помолчал. Потом сказал:

— К Кириллову. Заместитель по строительству. Он из наших. Он сам вырос на Пожарной.

— Он с Пожарной? — спросил Дроздов.

— Пожарная, четырнадцать, — сказал Громобоев. — Его дом снесён три года назад. Он на сносе присутствовал лично. Приезжал, стоял. Ничего не сказал. Уехал.

— Он в итоге под какой пойдёт? — спросил Орлов.

— Не знаю, — сказал Громобоев. — Он тогда, в двадцатом, мне в машине сказал одну вещь. «Я бы вернулся, но дома уже нет». И всё.

— Значит, — сказал Орлов, — сначала — Кириллов.

— А домовой? — спросила Синичкина.

— А домовой — с нами, — сказал Орлов. — В папке. В виде справки. В виде фото. В виде истории. Домового нельзя привезти в мэрию. Но за него можно говорить.

— И я буду говорить, — сказал дракон.

— Вы? — удивился Дроздов.

— Я сторона, — сказал дракон. — И я в этом доме уже был. В пятьдесят третьем. Мне однажды надо довести это дело до конца.

Он встал.

Дроздов встал тоже. Потом Синичкина. Потом Кулибин. Муромцев — отложил блокнот, сел прямо, медленно встал. Громобоев остался сидеть. Как всегда.

Орлов надел пиджак. Посмотрел на кота.

— Ты с нами?

Тимофей посмотрел на него.

И — впервые за всю серию — спрыгнул с подоконника и пошёл к двери первым.

— Он с нами, — сказал Муромцев.

— Пусть будет, — сказал Орлов. — Общественное мнение.

— Кстати, — сказал Дроздов. — А у нас есть фотография домового?

— Нет, — сказал Кулибин.

— А дом? — спросил Орлов.

— Дом — есть, — сказал Дроздов. — Я вчера снял. Дом, крыльцо, окно с лампой, наличник. И…

— Что?

— И кота, — сказал Дроздов. — На перилах. И — как бы это сказать — рядом с ним.

— С кем?

Дроздов показал телефон.

На фото: перила крыльца. На перилах — Тимофей. Рядом с ним — небольшая фигура в ватнике и валенках, сгорбленная, седая, сидит на перилах, свесив ноги. Домового видно. Не как тень. Чётко.

— Как? — сказал Дроздов. — Я его снимал. Я его в кадр не ставил. Он сам вошёл в кадр. То есть он не вошёл. Он там был. И…

— И что?

— И он в кадре — нормально. Не мутно. Не как привидение. Как живой. — Дроздов помолчал. — А потом я снимал его отдельно — вообще не получился. Только перила.

— Вот это, — сказал дракон, — очень хорошо.

— Почему?

— Потому что это доказывает, — сказал дракон, — что он не фотографируется отдельно. Он фотографируется вместе с домом. Он часть дома. Он не объект. Он атрибут.

— Дай сюда, — сказал Орлов.

Он посмотрел на фото. Долго.

Потом сказал:

— Хорошая фотография. В папку. К копии справки пятьдесят третьего.

— Хорошо, — сказал Дроздов и убрал телефон. Он был очень горд. Он не понял, за что именно.

Они вышли.

На лестнице Громобоев задержал Орлова.

— Майор.

— Я.

— В мэрии не говорите про домового до последнего. Говорите про наличник. Про пятьдесят третий. Про пожар. Про Мамина. Про семью. Про первого архитектора. Про историю квартала. Домового — потом. Последним.

— Почему?

— Потому что про наличник можно спорить. Про пятьдесят третий можно спорить. Про архитектора можно спорить. А про домового спорить нельзя. — Громобоев помолчал. — Про домового только решают.

— Понял, — сказал Орлов.

Он пошёл вниз.

Глава 5. Наличник

Мэрия стояла на площади Ленина, в старом здании с колоннами, выкрашенном в бледно-жёлтый цвет. Из-за жары колонны казались чуть липкими. Дроздов, идя по ступеням, сказал:

— Колонны как будто из сливочного масла.

— Не отвлекайтесь, — сказал Орлов.

— Я и не отвлекаюсь, — сказал Дроздов. — Я обстановку.

— Обстановку, — повторил Муромцев.

— Да.

— Обстановка, — сказал Муромцев, — это когда на площадке двенадцать лет никто не убирает и всё равно чисто. А это колонны.

— Понял, — сказал Дроздов.

Кабинет Кириллова был на четвёртом этаже, номер сорок один. Ждать пришлось двадцать минут. Секретарь — женщина лет пятидесяти, аккуратная, с двумя карандашами в причёске — вышла и сказала: «Проходите».

Кабинет был небольшой. Письменный стол. Два стула. Шкаф с папками. На стене — карта города. На карте — красным карандашом — отмечены площадки под снос. Пожарная, 11, была отмечена кружком. Кириллов поставил этот кружок сам. Ещё в апреле.

Кириллову было пятьдесят два. Он был в сером костюме и в галстуке, и по нему было видно, что он в этом галстуке ходит каждый день и давно перестал его замечать. Лицо у него было усталое и спокойное одновременно — как у человека, который привык, что ничего хорошего уже не будет, но работа всё равно должна быть сделана. Он встал, поздоровался за руку с каждым. На дракона посмотрел на полсекунды дольше остальных, но ничего не сказал.

— Садитесь, — сказал он.

Все сели. Муромцев — на стул, который жалобно скрипнул. Дроздов — на подоконник. Тимофея оставили в коридоре — Кириллов попросил. «Секретарь не любит кошек». Секретарь, услышав это, посмотрела на кота, потом на Кириллова, потом на кота — и промолчала. Кот остался в коридоре. На стуле. Сидел.