Дракон стоял молча.

Потом медленно снял пенсне. Протёр. Надел. Посмотрел на папку в своих лапах — серую, тонкую, с выцветшей наклейкой «1953».

Потом сел на свободный табурет. Это было большое движение для дракона — он обычно не садился без приглашения.

— Фёдор Кузьмич, — сказал он. — У меня к вам вопрос.

— Задавайте.

— Вы согласны, чтобы я прочитал вслух то, что у меня в папке?

Домовой подумал.

— Читайте, — сказал он. — При всех.

Дракон раскрыл папку.

Внутри лежали три документа. Первый — распоряжение о строительстве, с датой «1950». Второй — акт приёмки дома 11, с датой «1953», с подписями. Третий — тонкая, почти прозрачная страница, машинописная, без подписи.

— Первое, — сказал дракон. — Постановление. «В целях восстановления жилого фонда города Тихогорска и создания типового квартала малоэтажной застройки — построить на улице Пожарной двухэтажный дом на четыре квартиры по проекту номер двенадцать-бис». Проект двенадцать-бис — это тот, по которому потом построили ещё восемнадцать домов. В том числе все, что уже снесены.

— Значит, наш дом первый? — спросила Синичкина.

— Первый, — сказал дракон. — Образец. С которого весь квартал списан. Все восемнадцать домов Пожарной — это его копии.

— Кроме одной детали, — сказал дракон. — Проект двенадцать-бис предусматривает глухую стену на втором этаже, без наличника. Здесь наличник есть. Резаный. С орнаментом. Это не по проекту.

— Это по-моему, — сказал домовой тихо.

Все обернулись.

— Что — по-вашему?

— Наличник, — сказал домовой. — Его ставил не проектировщик. Его ставил плотник Пётр Егорович Мамин. Он жил на первом этаже, во второй квартире, с женой и с сыном. Он его поставил сам, ночью, чтобы никто не видел. Он сказал мне — тихонько, — что «дом без наличника — как человек без шапки». И поставил.

— А вы?

— А я — дал ему пилу, — сказал домовой. — Взял у соседа. На время.

Дроздов засмеялся — негромко, невольно, тут же прикрыл рот рукой. Никто его не остановил.

— Второй документ, — сказал дракон. — Акт приёмки. Дата — двенадцатое июля пятьдесят третьего. Подписи — комиссия в составе пяти человек. И ещё одна подпись, отдельно.

— Чья? — спросил Орлов.

— Петра Егоровича Мамина, — сказал дракон. — С пометкой: «Прошу считать дом принятым, в том числе и по наличнику».

— А что, — сказала Синичкина, — так было можно?

— Нет, — сказал дракон. — Но у него получилось.

— А третий документ?

Дракон взял тонкий, почти прозрачный лист. Поднял к лампе. Прочитал вслух.

— «Справка. Четырнадцатое июля пятьдесят третьего года. В доме 11 по улице Пожарной произошло возгорание в квартире номер 1. Пожар начался в четыре часа тридцать минут утра. Жильцы не пострадали. Причина — короткое замыкание в электропроводке. Очаг — кухня».

Дракон опустил лист.

— Вот тут, — сказал он, — интересное.

Он перевернул справку. На обороте, рукой, синими чернилами, было написано коротко:

«Все вышли. Дверь открыл кто-то изнутри. Очевидцев нет. Ключ был у Мамина. Мамин спал. Ключ — на месте. Кто открыл — непонятно. Пожарные приехали через одиннадцать минут. Огонь остановился на кухне. В квартире второй этажа — люди, двое, спали. Разбудил стук в стену. Кто стучал — не установлено».

На кухне стало совсем тихо. Даже будильник на полке — и тот, казалось, притих.

— Фёдор Кузьмич, — сказал Орлов.

— Да.

— Это вы.

— Я, — сказал домовой.

Он сказал это без гордости. Просто как человек, который говорит «да, это я поднял мешок, когда он упал».

— Вы разбудили вторую квартиру?

— Разбудил. Постучал в стену. Три раза. Я знал, что они проснутся: у них был ребёнок маленький, они чутко спали.

— А дверь?

— Дверь я открыл, — сказал домовой. — Но не снаружи. Я открываю изнутри. Это как печку топить — я умею, а как объяснить, не знаю. Мамин спал, ключ был у него под подушкой. Я не взял ключ. Я обошёлся. Дверь открылась. Люди вышли.

— И дом не сгорел.

— И дом не сгорел. — Домовой посмотрел на дракона. — Это записали в справку. Больше нигде это нигде.

— Значит, — сказал Орлов, — если дом сносится, то сносится не просто жилой дом. Сносится первый дом квартала. С резным наличником. С пожаром пятьдесят третьего. С людьми, которых он спас.

— Да, — сказал домовой. — И потому — с тетрадью. Потому что тетрадь — это одна из вещей, которая держится вокруг дома. Если дома не будет, я буду держать тетрадь, но она не будет держать меня. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Орлов.

Он сел.

Наступила пауза. Тихая. Рабочая. Как бывает на совещании, когда все всё поняли, но никто не знает, что делать.

И тогда в дверях кухни раздался голос.

— Так.

Все обернулись.

В проёме стоял Громобоев.

Он всё это время стоял в дверях. Он был полковник. Он держал фуражку в руках. Форма на нём была чуть тесна в плечах — как всегда. Лицо у него было красноватое — как всегда. Лоб влажный — как всегда.

Он прошёл в кухню.

Он подошёл к столу. Он сел на свободный табурет — тот, который до этого стоял пустой. Он был полковник. Он имел право сесть.

Он поставил фуражку на стол. Посмотрел на домового.

И сказал:

— Фёдор Кузьмич.

— Да.

— У меня к вам один вопрос.

Домовой посмотрел на него. Точно так же, как смотрел на всех — спокойно, внимательно, будто читал его лицо, как читают документ.

— Задавайте, — сказал домовой.

Громобоев помолчал.

Потом спросил:

— Если мы сохраним дом — вы останетесь?

Это был правильный вопрос. Первый правильный вопрос за весь вечер. И все это поняли сразу.

Домовой смотрел на Громобоева долго.

Потом сказал — тихо:

— Я останусь, — сказал он. — Я останусь, даже если дом сохранят не весь. Мне нужен один этаж. Одна комната. Одно окно. Одна труба. Этого хватит.

— Одно окно? — переспросил Громобоев.

— Одно.

Он добавил:

— Я не жадный.

Громобоев кивнул.

Он встал. Взял фуражку. Надел. Повернулся к Орлову.

— Майор.

— Я.

— Думай.

— Думаю, — сказал Орлов.

Громобоев вышел.

Он вышел на крыльцо, сел на ступеньку, снял фуражку и закурил. Он курил нечасто, и в этот раз, если бы кто-то его увидел, он бы сказал: «После пожара. Один. Не считается». Никто его не видел. Никто не пришёл.

Кроме кота.

Тимофей вышел на крыльцо. Сел рядом. С другой стороны ступеньки. Спиной к Громобоеву, как будто между ними было что-то вроде договора: «ты куришь, я сижу, никто никого не трогает».

Они сидели так долго.

Потом Громобоев сказал — не коту, а так, воздуху:

— Понимаешь, кот. Я тридцать лет сносом командовал. Всё под снос шло. Один раз только — не снес. И вот сейчас второй раз. И я вот думаю: если сейчас не снести — то кто это решит? Кто бумагу подпишет?

Домовой ничего не сказал. Кот тоже.

Громобоев докурил. Встал. Пошёл к машине.

За ним — кот.

Глава 4. Разговор в доме, разговор в мэрии

Утром в отделе собрались к семи.

Орлов был в белой рубашке. Муромцев — на диване, помятый, как всегда, но с блокнотом. Синичкина — с двумя папками, потому что одна уже была полна. Кулибин — с прибором, который он больше не включал, потому что прибор, по его словам, «в этом деле был бы лишним». Дроздов — с телефоном, на котором лежал открытый календарь с отметкой «Пожарная, 11 — конец месяца». Громобоев — в дверях, но на этот раз без фуражки. Сказал — «я тут посижу, если что». Это была большая уступка.