— Сахар на второй полке. Ложки в ящике. Наливайте. Молока нет — не держу.

Орлов посмотрел на Синичкину. Синичкина — на Муромцева. Муромцев — на кота. Кот уже прошёл мимо стола, вспрыгнул на подоконник, сел в уголке и стал смотреть на домового, как будто ждал ответа на вопрос, который он ему задал ещё в отделе.

Домовой налил себе чай. Отхлебнул. И только потом обернулся.

Он был седой. Борода — мочало. Глаза — добрые, усталые, как у человека, который устал не от работы, а от того, что приходится работать одному. На лице — сетка мелких морщин. Одна бровь чуть выше другой — не от природы, а потому что когда-то давно он поднимал её слишком часто.

Он посмотрел на вошедших по очереди. На Орлова. На Синичкину. На Кулибина. На Муромцева. Только на Громобоева — дважды, чуть внимательнее, будто вспоминал что-то.

Потом сказал:

— Майор. Следователь. Криминалист. Капитан. Полковник. — Он кивнул каждому. — Ну я так и думал, что до вас дойдёт.

— А как вы... — начала Синичкина.

— По виду, — сказал домовой. — У вас, у людей, вид всегда говорит больше, чем бумага. У майора воротник — глаженый. У следователя ручка за ухом. У криминалиста — прибор. У капитана — плечи в дверь не пролезли. У полковника форма в плечах тесна — он это сам знает, ему неловко, он фуражку в руках держит. У меня глаз намётанный. Я тридцать лет смотрю, как в этот дом люди входят и выходят.

— Тридцать? — переспросил Орлов.

— С пятьдесят третьего, — сказал домовой.

Он поставил кружку. Встал. Пошёл к плите. Открыл дверцу. Внутри было пусто.

— Печка у меня не работает, — сказал он. — Я её топлю, но она не греет. То есть греет, но не туда. Я дымом занимаюсь. Дым — в трубу. Труба есть. Дыма нет.

Он закрыл дверцу. Обернулся.

— Простите. Я забыл представиться. — Он чуть наклонил голову. — Фёдор Кузьмич. Домовой. Дом 11.

На кухне стало слышно, как тикает маленький будильник на полке.

— Фёдор Кузьмич, — сказал Орлов. — Мы пришли поговорить.

— Слушаю.

— Вы в курсе, что дом под снос?

— В курсе. — Домовой сел на табурет. — Ровно с апреля. С тех пор, как на площадку приехал этот экскаватор. Он мне не мешает, но он мне и не по нраву.

— Почему?

— Стоит. Тычет. Землю портит. И стрела у крана не поднимается. — Он посмотрел на Орлова. — Я её, конечно, не держу. Она сама. Что-то у них там не в порядке по совести.

— По совести?

— По совести, — сказал домовой. — У вас, у людей, есть совесть, у меня — совесть дома. Один и тот же корень, но устроен по-разному.

Он снова взял свою кружку.

Синичкина осторожно села на второй табурет. На третий — Муромцев. Орлов остался стоять у двери. Кулибин присел на корточки у плиты и стал смотреть на неё, как учёный на экспонат. Дроздов замер с телефоном, но не снимал — рука сама опустилась. Громобоев стоял в дверном проёме. Он был полковник, он был тут для порядка, он был тот, кто произносит «так» и «продолжайте» — но тут он молчал. Совсем молчал.

Домовой посмотрел на него.

— Полковник.

— Я.

— Вы не бойтесь. Я тут не для страха.

— Я не боюсь, — сказал Громобоев.

— Боитесь, — сказал домовой. — По лицу вижу. Вы не меня боитесь. Вы боитесь, что я окажусь настоящий. Потому что если я настоящий, то надо решение принимать, а решение принимать — это вам. Вы у нас полковник.

— Да, — сказал Громобоев.

Он сказал это так, что никто не засмеялся.

Домовой отхлебнул чай.

— Значит, так, — сказал он. — Скажу по-простому. Я тут один. Один давно. С пятьдесят третьего года. Тогда дом был новый, улица была целая, и печка топилась. Я был не один. Была тётя Тася с первого этажа. Был Кузьма Иванович, сантехник. Был мальчик Гера — он потом уехал в Ленинград, инженером стал. Мне про него иногда пишут в тетради. — Он кивнул в сторону полки, где стояла тонкая тетрадь в клетку.

— Кто пишет?

— Он, — сказал домовой. — Не сам. Внучка его. Она мне раз в год пишет. Пишет, что у них всё в порядке, что Гера умер в восемьдесят четвёртом, что у него было двое детей, а теперь есть правнучка. Пишет аккуратно. На бумаге. Я за это её очень люблю.

— И много тетрадей? — спросил Орлов.

— Много, — сказал домовой. — Больше тридцати.

— Значит, вас тут держит не стена, — сказал Орлов медленно.

— Меня тут держит тетрадь, — сказал домовой. — И дом. Дом и тетрадь — это одно.

— А если дом снесут?

— Если дом снесут, — сказал домовой спокойно, — тетрадь никуда не денется. Тетрадь — у меня. Но дом — исчезнет. И вот тут начинается самое неприятное.

— Что же?

— То, Фёдор Кузьмич? — спросил он у самого себя. — А то, что дом, который стоял на углу Пожарной и держал двадцать три семьи — с сорок седьмого по две тысячи двадцатый, — перестанет вообще существовать. Не в кирпичах. В памяти. Город будет помнить, что тут был квартал. А что тут был именно этот дом, с этой лестницей, с этими окнами, с этой печкой, с тётей Тасей, с Кузьмой Ивановичем, с мальчиком Герой, с резной наличник на втором этаже — вот этого никто не запомнит. Потому что некому.

— А вы?

— А я — не память города, — сказал домовой. — Я — память дома. Когда дома не станет, я стану безработный. Тогда меня не будет. Это не угроза, это причина.

— И вы не хотите... — начала Синичкина.

— Хочу, — сказал домовой. — Не хочу. Хочу. Не знаю. Мне с 1953-го не приходилось решать такие задачи. Раньше как было: приходили новые жильцы, я привыкал. Приходили новые, я привыкал. Ушли — я жду. А тут — и дом сносят, и никто не приходит. И у меня впервые в жизни — пусто.

Он поставил на стол кружку.

— Хотите чаю? — сказал он. — Чай есть.

— Есть, — сказал Муромцев и впервые за вечер подал голос.

Домовой посмотрел на него.

— Капитан.

— Муромцев.

— Хорошо. — Домовой кивнул. — Капитан Муромцев. Я вас видел. Не сегодня. Раньше. Вы у нас во дворе сидели. В две тысячи девятнадцатом. На лавочке. С кошкой.

Муромцев медленно сел прямее.

— Какой кошкой?

— Серой, — сказал домовой. — Большой. С такими же усами, как у вас. Хорошая кошка была. Ушла в двадцатом. Весной.

Муромцев ничего не сказал. Муромцев сел ещё прямее. Это было очень большое движение.

А Тимофей в углу подоконника впервые за всё время — опустил уши.

Он не испугался.

Он — задумался.

Глава 3. Тетрадь, наличник и двадцать тритёти Таси

Дракон вошёл в дом через двадцать минут.

Он вошёл не как человек, а как дракон, у которого в лапах папка и который не любит, когда его торопят. Он переступил порог, снял шляпу — шляпу он надел, чтобы не выделяться на улице, но во дворе её не было, на улице тоже — значит, он её надел специально для входа в дом, из уважения. Уважение у него было устроено так.

В доме он сразу повернул на кухню. Постоял на пороге. Посмотрел на домового. Домовой посмотрел на него.

— Аристарх Гекторович, — сказал домовой.

Дракон чуть не выронил папку.

— Вы меня знаете?

— Я знаю всех, кто в этот дом входил, — сказал домовой. — Вы входили. В пятьдесят третьем. Через три дня после открытия.

— Я не помню, — сказал дракон тихо.

— Все не помнят, — сказал домовой без укора. — Вы пришли, посмотрели, сказали «хорошо». И ушли. Вы были в плаще. С портфелем. Вы в тот день были очень усталый.