— Добро пожаловать в клетку, Кристина. Только, в отличие от других, ты её сама выбрала.

Я выдохнула медленно, глядя ему в глаза.

— Клетка? Пусть так. Главное, чтобы в ней не было скучно.

Он усмехнулся. Но в его взгляде промелькнуло нечто другое. Голод. Интерес. И что-то ещё, что пока не имело имени.

Он наклонился ко мне медленно, словно хищник. Его дыхание обжигало кожу, едва касаясь, и в груди взорвался жар, смешанный с ледяным трепетом. Сердце бешено колотилось, будто предупреждая — сейчас всё изменится.

Пальцы сжали талию крепко, почти больно — не оставляя шансов на отступление. Его губы коснулись моих, нежно и легко. А потом поцелуй взорвался страстью, жадной и грубой, как вспышка пламени, что способна сжечь дотла. Холод и жар слились воедино, разрывая меня изнутри, превращая каждый вдох в борьбу между страхом и желанием.

Я услышала стон, но не уверена чей он был.

Я утонула в этой безумной игре, где власть и страсть сплелись в неразрывный узел. Его руки сжимали меня крепко, как цепи, удерживая в плену, от которого я не хотела освобождаться. В его поцелуе был вызов — принять его условия или сгореть в этом пламени. И я знала: сопротивление бессмысленно.

Но вдруг раздался резкий стук в дверь. Мы оторвались друг от друга, мои губы ещё горели от прикосновения, а в воздухе остался вкус желания.

Марк взглянул на дверь, его лицо мгновенно стало холодным.

— Иди в комнату.

Я кивнула, едва сдерживая дрожь, и, не оборачиваясь, пошла прочь, чувствуя, как вены пульсируют от напряжения. В дверях я встретилась с тем самым мужчиной. Надо бы хоть узнать его имя.

За спиной слышала, как дверь закрылась с тяжёлым щелчком, а я ушла в свою новую комнату.

Глава 4 Марк

Щелчок замка отозвался чем-то глухим внутри.

Я провёл рукой по лицу. Глубоко выдохнул.

Крис…

Надо было думать о другом. Но я чувствовал её запах — кожу, волосы, лёгкий аромат, смешанный с дыханием. В висках гудело. Как после выстрела — когда звук ещё ушёл, но эхо продолжает бить по внутренностям.

Я налил себе виски. Лёд чуть звякнул в бокале. Отпил. Жжение в горле не помогло. Ни капли.

Её вкус всё ещё стоял на моих губах.

Что-то сладкое, но с какой-то дерзкой, непокорной нотой, которая будто нарочно оставалась, не давая выдохнуть. Губы мягкие, но с характером — она не отдалась в поцелуе, нет. Она отвечала. Смело, как будто это не её загнали в угол, а она сама расставила сети. Не дрожала. Не молила. Смотрела дерзко. И это было хуже, чем если бы она заплакала или попыталась сбежать.

Хуже, потому что я хотел ещё.

Я откинулся в кресло, сжал стакан с виски и поморщился. Сам от себя. От этой дерьмовой тяги, что скреблась под рёбрами. Я привык контролировать всё. Женщин — тем более. Сказал — сделали. Взглянул — замерли. А эта... эта чёртова девчонка смотрела на меня, как будто я для неё всего лишь ещё один мужчина. Один из.

И, мать твою, это будоражило.

«Ты что, рехнулся?» — мысленно процедил я.

«Ты позволяешь ей дерзить. Ты позволил себе поцеловать её. И тебе это, сука, понравилось.»

Я вспоминал, как её пальцы сжались на моей рубашке. Как она выдохнула мне в губы — не испуг, нет. Желание. С вызовом. С яростью. Она хотела меня… но на своих условиях. Хотела укусить, подмять, не уступить, а спровоцировать. Как будто не я вёл игру, а она — по своим правилам.

И я заметил что неё проколот язык.

Металлический шарик холоднул меня в губы в момент поцелуя. Мелочь, но от этой мелочи у меня внутри всё взорвалось. Прокол. Металл. Такой выбор делают девочки, которые живут по своим законам. Не лапочки. Не покорные. И точно не те, кого можно легко сломать.

«Проколотый язык, серьёзно? Чёртова маленькая ведьма», — зарычал я в голове, чувствуя, как в висках стучит не кровь — злость, желание, раздражение вперемешку.

«А я что? Поверил в смиренную игрушку? В доченьку неудачника, которую можно просто поставить на полку?»

Она вошла в мою жизнь — тихо, почти покорно. Но теперь я видел: это был лишь фасад. За ним — сталь, капкан, лезвие под кожей. Не девушка. Яд. Терпкий, прилипчивый, медленно действующий. И, как обычно бывает с ядом, чем позже осознаешь — тем сильнее последствия.

«Останови это. Сейчас.»

Но я не остановил. Ни себя. Ни её.

Только выдохнул медленно и сделал ещё глоток.

Пусть играет. Но пусть знает: я — не тот, кто проигрывает.

Даже если эта игра меня сожрёт.

— Ты серьёзно?

За этими мыслями я забыл о присутствии Арта.

— А по-твоему, я похож на того, кто шутит? — я даже не повернул голову. Сделал ещё глоток.

Артур подошёл ближе, встал напротив стола.

— Марк, чёрт побери, ты никогда не позволял эмоциям вмешиваться. Ни в сделки. Ни в решения. Ты не собирался жениться, так что же изменилось? Я конечно рад, но мне кажется что она не так проста и только усложнит нам жизнь. Может передумаешь? Девушек много.

Я наконец взглянул на него. Молча. Несколько секунд.

— Вот именно. Она чем–то цепляет. Она молчит, но не прогибается. Смотрит, будто насквозь. И ты не поймёшь, она играет или просто не боится.

— Вот и я о том. Ты не такой. Раньше бы ты сам её убрал, прежде чем позволить себе вот это, — он указал подбородком на бокал. — Ты даже не можешь объяснить, зачем тебе она. Это не похоже на тебя.

— В том-то и дело, — отозвался я, тихо, почти с усмешкой. — Я и сам не понимаю. Но знаешь, что пугает? Не то, что я не понимаю, зачем мне она… А то, что не хочу понимать.

— Ты осознаешь, что это может всё усложнить?

— Мне плевать, — я резко поставил стакан на стол, лёд в нём дрогнул. — Я не отменю это. Этот брак будет. Это решено. И обсуждению не подлежит.

Артур выдохнул. Напряжённо, будто надеялся, что я ещё передумаю. Но я не передумал.

Арт, сцепив руки за спиной, ходил из угла в угол. Лицо у него было жёстким, при этом в глазах — не страх, а тревожная осторожность. Он знал меня слишком долго, чтобы не понимать, что если я говорю «обсуждению не подлежит» — это не фигура речи.

— Ты уверен, что она не связана ни с кем? — спросил он после паузы. — Ты слишком многое на кон поставил, Марк. Эта девочка… она из другого мира. Слишком молодая, слишком гордая, слишком…

— Слишком не боится, — перебил я. — Ты не видел её глаза. Там не просто вызов — там пустота. Как у тех, кто уже всё потерял. Только такие и умеют молчать так, что это громче крика.