– Разрешите, товарищ полковник?

– Хорошо, что сегодня не пятница, – сказал лейтенант Петров.

Он сидел в кабинете Криспа и с наслаждением потягивал ароматный индийский чай.

– Ну да, – согласился Крисп, – а то пятница, тринадцатое, и все такое.

– Знаешь, – после некоторой паузы продолжил Крисп, – я в школе был очень суеверным. У меня был приятель, так мы с ним пару шагов не могли ступить, чтобы не выполнить какой-то обязательный суеверный ритуал. Потом мы с ним расстались, я переехал в другой район Москвы, а это суеверие за мной как хвост увязалось. Доходило до смешного, часто я возвращался, пройдя какой-то путь, потому что прошел его не так, а эдак. Ну и в университете эта свистопляска продолжилась. Брал билет на экзамене исключительно левой рукой и так далее. В общем, долго я с этим боролся. Кстати, учился я неплохо. И не потому, что брал билеты левой рукой. Просто потому, что учился и мне это нравилось. Знаешь, как я от всего этого суеверия избавился?

Лейтенант Петров отхлебнул чай и вопросительно кивнул головой. Крисп встал из-за стола и подошел к окну.

– Середина июня, – сказал Крисп. – Когда я пришел в военную прокуратуру, Розину было тридцать лет. Для меня он был стариком. Мудрым, опытным стариком. Я пришел в сентябре, и он мне сказал, что скоро наступит Новый год. Заметив, как я удивился, он мне тогда сказал, что это в двадцать лет четыре месяца много. А в тридцать – это очень мало и дальше становится еще меньше.

Лейтенант Петров молчал. К философствованиям Криспа он был не готов. Крисп это понял и сказал:

– Избавился от суеверия я очень просто. Я решил для себя, что верить в суеверия – это тоже суеверие. Поэтому я заменил суеверие на неверие в суеверие, что на самом деле – одно и то же. Только в случае неверия в суеверия мне не надо соблюдать мною же придуманные ритуалы.

Лейтенант Петров заулыбался.

– Здорово, – оценил лейтенант Петров.

– Ладно, – сказал Крисп и сел за стол напротив лейтенанта Петрова. – Давай подводить промежуточные итоги. Итак, что мы имеем?

Лейтенант Петров начал докладывать, Крисп слушал его вполуха. Основные результаты проведенной работы за последние восемь дней он знал. Он намеренно попросил лейтенанта Петрова еще раз рассказать о проделанной работе, чтобы как бы со стороны посмотреть, не забыли ли они чего-нибудь. Пока лейтенант Петров докладывал, Крисп вновь вспомнил, как он зашел к военному прокурору и рассказал обо всех своих сомнениях по делу о самоубийстве начальника военторга.

Военный прокурор Московского гарнизона был человеком опытным. Он помотался по дальним военным гарнизонам, честно заслужил свою должность, которая, очевидно, была для него завершающей в его карьере перед предстоящим увольнением и уходом на пенсию. Крисп знал, что военный прокурор имел связи, поддержку в партийной верхушке, не ахти какую, но все же. Знал также, что военный прокурор интриговал (в противном случае вряд ли бы он стал военным прокурором Московского гарнизона), но его интриги никогда не приводили к людским трагедиям. И даже больше того, Криспу были известны случаи, когда военный прокурор помогал, как это ни странно, тем людям, которые по его милости были изгнаны из правоохранительных органов.

С военным прокурором у Криспа были ровные отношения. Впрочем, такие отношения военный прокурор поддерживал со всеми сотрудниками, за исключением, пожалуй, только лейтенанта Рейльяна, который, как Крисп узнал от сослуживцев, был сыном его друга еще по обучению на юридическом факультете в Военно-политической академии имени В. И. Ленина. Но и по отношению к Рейльяну военный прокурор никогда не высказывал каких-либо предпочтений, просто Крисп, как и все другие, видел, что тому достаются не очень сложные дела, за которые невозможно получить взыскания.

Когда Крисп восемь дней назад решил довериться военному прокурору, он, конечно, рисковал. Он не знал, во-первых, как отреагирует военный прокурор на предложение Криспа помочь ему в фактическом отстранении Розина от участия в деле, во-вторых, согласится ли военный прокурор на почти что авантюрное предложение вести следствие втайне от сотрудников, в том числе втайне от аппарата Главной военной прокуратуры. Как бы то ни было, военный прокурор не послал сразу Криспа куда подальше и даже не назначил в отношении него служебную проверку. Наоборот, он приказал майору юстиции, которого он перевел из дальнего гарнизона, где сам служил (это был единственный человек, которого он перевел в Москву), и который выполнял фактически не вполне уставную функцию ординарца, принести в кабинет две чашки крепкого, хорошо заверенного цейлонского чая, после чего сказал тому, чтобы его ни с кем не соединяли в ближайшие два часа, и стал внимательно слушать Криспа.

Сделав несколько аккуратных глотков чая, Крисп окончательно успокоился и стал рассказывать военному прокурору о деле. Тот его не прерывал, только потихоньку отхлебывал чай и ел баранки, периодически макая их в чашку.

Крисп привел прокурору некоторые умозаключения, выстроил версии. В тот момент у него не было, да и сейчас все еще нет, стройной версии произошедшего, но он понял, во-первых, что Розин оказался в крайне тяжелой ситуации, во-вторых, что начальника военторга убили, причем убили так, чтобы все походило на самоубийство, и доказательств обратного как не было так и нет, в-третьих, произошла какая-то чехарда с криминалистическими экспертизами и вызов экспертов из МВД на место происшествия был сам по себе до конца непонятен, в-четвертых, ни с чем не согласовывалось убийство вдовы начальника военторга, наконец, в-пятых, действовала сплоченная преступная группа, которая имела доступ к оперативной информации.

По окончании рассказа Криспа военный прокурор молчал. Через некоторое время он встал, подошел к столу, взял трубку телефона, покрутил ее в руке и положил обратно на аппарат. Затем он приказал Криспу ехать домой, ни с кем не общаться и ждать его звонка, а сам надел фуражку и вызвал служебную машину к подъезду. В этот момент Крисп наконец понял, что он все сделал правильно.

Ближе к вечеру в квартире Криспа раздался телефонный звонок, и военный прокурор приказал ему прибыть в военную прокуратуру МосГара (как сокращенно между собой называли следователи военную прокуратуру Московского гарнизона), добавив при этом, что тот все равно вряд ли уснет, пока не узнает, чем все закончилось, что, конечно, было абсолютной правдой – вряд ли бы Крисп в ту ночь уснул.

Крисп примчался в военную прокуратуру на такси. В кабинете военного прокурора уже стоял заварной чайник и пахло шикарным цейлонским чаем.

«Не в военторге ли был куплен цейлонский чай?», – мысленно усмехнулся Крисп, зная, что высшему командному составу Вооруженных Сил СССР, к которому относился военный прокурор Московского гарнизона, положен особый паек.

От военного прокурора Крисп узнал следующее.

Первое. Он доложил обо всем Главному военному прокурору.

Второе. Главный военный прокурор взял дело под личный контроль.

Третье. Дело поручено вести Криспу единолично под надзором и контролем военного прокурора Московского гарнизона.

Четвертое. Криспу разрешено взять одного помощника, которому тот доверяет как себе, и обеспечить полную конфиденциальность расследования.

Пятое. Розина не посвящать в ход событий, оставив его формально надзирающим за следствием по делу о самоубийстве начальника военторга. Аппарат Главной военной прокуратуры тоже пока в курс событий не посвящать…

– На сегодняшний день все, – закончил доклад лейтенант Петров.

Крисп оторвался от стола, на краешек которого он присел, и сказал:

– Итак, что мы имеем. Владелец угнанной черной «Волги» установлен.

– Да, – подтвердил лейтенант Петров, – инженер Онищенко, который приобрел ее на чеки «Внешпосылторга», полученные за работу в Индии.

– Машина пока не найдена, – продолжил Крисп. – Дальше. Установлен и допрошен мальчик, который нашел маску в виде очков и усов. Мальчик описал нам достаточно подробно водителя автомобиля, который пытался так неуклюже утопить труп женщины.