С тех пор и до ухода в 1980 году на пенсию отец был неустанным бойцом идеологического фронта, отстаивая интересы нашего государства в качестве корреспондента ТАСС в Лондоне, сотрудника Совинфорбюро[1], ответственного работника Союза советских писателей и Гослитиздата (ныне – издательство «Художественная литература»), пресс-секретаря Советского комитета защитников мира.
Послезавтра была война
Весной 1940 года папа начал работать в ежемесячном журнале «Самолёт», ответственным секретарём редакции. Журнал для лётной молодёжи, воспитанников аэроклубов и авиационных училищ затеяли первые Герои Советского Союза Каманин, Молоков, Ляпидевский, Леваневский, Слепнёв, Громов.
«Среди авторов, – вспоминал отец, – были выдающиеся учёные, конструкторы летательных аппаратов, асы советского неба, герои Хасана и Халхин-Гола[2], известные поэты, писатели».
Лучшим аэроклубом страны по итогам 1940 года Центральный совет Осовиахима[3] признал расположенный в Канске, городке на берегу Енисея в 200 километрах от Красноярска. Из мемуаров отца:
«Ветры войны приближались к советским границам. Это ощущалось и по работе наших аэроклубов. Всюду проходили досрочные выпуски, и учлёты направлялись в авиаучилища овладевать боевыми машинами.
В феврале 41-го я получил редакционное задание подготовить для “Самолёта” очерк о лётной молодёжи канского клуба. В прежние времена о таких селениях, как Канск, говорили: скакать туда – не доскакать. И какие же там нашлись чудо-богатыри, сумевшие на зависть иным крупнейшим аэроклубам первичной подготовки лётчиков поднять своё детище на самую вершину!
Начальник и руководитель учебно-лётной подготовки Канского аэроклуба – коренные сибиряки, в недавнем прошлом военные лётчики – произвели самое отрадное впечатление. Показали классы теоретической подготовки, аэродромные службы. Всё выглядело образцово. Чувствовалось: клуб, по-сибирски деловито и хозяйственно обосновавшийся в захолустном городишке, и впредь не уступит первенства.
Вечерами руководство клуба знакомило с учлётами. Славные парни! Серьёзно-деловитые, презиравшие многословие. И до фанатизма влюблённые в авиацию. Их кумиром был Валерий Чкалов.
При этом осуществление заветной мечты – завоевание неба – давалось им непросто. Большинство учлётов не были жителями Канска. После занятий в школе или рабочей смены они приезжали в аэроклуб с окрестных станций и полустанков на тормозных площадках товарных поездов (пассажирский проходил утром, раз в сутки).
В воскресенье начальник аэроклуба позвал на аэродром:
– Будем принимать зачёты по самостоятельным полётам.
Учлёты выстроились у самолётов. Немногословные наставления инструкторов, короткая команда, и У-2 один за другим взмывают ввысь.
Притихли наставники, наблюдавшие зачётные полёты своих воспитанников. Те, словно распрямившие крылья орлята, легко проделывали в морозном небе сложные эволюции. Мне доводилось бывать на клубных аэродромах Москвы, Сталинграда, Ростова-на-Дону, Новгорода, Серпухова, но увиденное в глухом сибирском городке заворожило.
И кто мог тогда представить себе, что три месяца спустя на нашу землю нагрянут гитлеровские полчища?! Что и эти сибирские парни, пройдя ускоренный курс в военных училищах, ринутся в воздушные бои с фашистскими стервятниками? Что немало канских ребят сложит головы в схватках с немецкими асами?
…В канун 22 июня 1941 года я вернулся из командировки в Рязань, где готовил репортаж про местный аэроклуб. А на следующий день передали правительственное сообщение: война!
Третьего июля Сталин произнёс по радио свою знаменитую речь. В ней была беспощадная правда о наших неудачах на фронте, говорилось о том, что нужно делать во всенародной войне против фашистской Германии. А через полтора часа нарочный вручил мне повестку о немедленной явке в городской военкомат. Там объявили: “По особому набору Московского городского комитета партии направляетесь в Военно-политическую академию имени Ленина”.
В тот же день я прибыл в Кубинку, куда накануне в летний лагерь выехала академия. Нам (это были, в основном, журналисты и партработники) объявили: “Подготовим из вас политруков и комиссаров для воинских частей. Двухгодичные курсы пройдём с вами за полгода”. Через три дня уточнили: “За два месяца”.
С первого ночного похода я вернулся сам, со второго меня доставили в лазарет. Утром отвезли в гарнизонную врачебную комиссию. А днём вызвал к себе начальник академии:
– Зачем скрыли, что у вас порок сердца? Возвращайтесь к прежнему месту работы!
Вернувшись в Москву, поздним вечером вместе с женой пошёл в военкомат за документами. Освободился в двадцать два ноль-ноль. Выходим – воздушная тревога, первая бомбёжка Москвы [это случилось 22 июля 1941 года – Авт.]. Наш дом находился метрах в четырёхстах. Добежим! Но нас заставили спуститься в бомбоубежище на станции метро “Комсомольская”. Оттуда тоннелем добрались до соседней станции “Красные Ворота”. Теперь дом совсем рядом, но тут сильный взрыв потряс своды станции. На рассвете увидели: бомба упала возле нашего дома на железнодорожную ветку, соединяющую Каланчёвку с Курским вокзалом.
С тех пор во время воздушных тревог занимал пост на крыше нашего 8-этажногодома на Новой Басманной, 4-6, укрощал “зажигалки”».
По окончании войны отца, продолжавшего выполнять в нашей столице свой гражданский долг даже в самые тревожные дни осени-начала зимы 1941 года, наградили медалью «За оборону Москвы».
«Летом 1942 года «на станции “Люберцы” в наш вагон электрички вошёл мужчина. Лицо – сплошные швы и рубцы от ожогов.
– Кирилл!.. Ты?
В Кубинке я шагал с ним в одном взводе. Мы обнялись.
– Мне-то ещё повезло, – услышал я от Кирилла. – Недавно был в академии. Там сказали: никого из нашего выпуска в живых не осталось.
…“Самолёт” больше не выходил. Вместо него стали издавать журнал “За оборону”. Исполняющим обязанности редактора назначили меня.
Как-то связался с английским генералом, военно-воздушным атташе при посольстве Великобритании. Представитель союзников согласился рассказать об опыте противовоздушной обороны Лондона. В своей статье генерал пожелал успехов советским воинам в отражении налётов фашистской авиации на нашу столицу. С системой ПВО Москвы ознакомили и британского премьер-министра. “Теперь я понимаю, почему так мало пострадала ваша столица”, – сказал Уинстон Черчилль[4].
Особенно тревожно стало в Москве в середине октября 41-го. К столице стягивали воинские эшелоны из Сибири и с Дальнего Востока. Всех занимал вопрос: “Где Сталин?”. А он оставался в Москве – возглавлял Государственный комитет обороны, руководил действиями фронтов, обороной столицы. В ночь на 19 октября Сталин продиктовал памятный всем москвичам документ, коим в столице и прилегающих к ней районах объявили осадное положение».
Но уже 29 октября в столице заработал «Мюзик-холл». Об этом сообщила «Вечерняя Москва»: «Вчера днём была показана первая программа театра, состоящая из разнообразнейших эстрадных номеров и цирковых аттракционов. Кроме артистов эстрады выступили старейшие русские клоуны “Бим-Бом”, эксцентрики Буяковские, жонглёр Нази-Ширяй и др. Матч французской борьбы. Джаз-оркестр под управлением Волкова. Готовится программа “Американский цирк”, выдержанная в стиле американских цирковых представлений».
