Типичная земская деревенская развалюха, сам жил примерно в таком же уровне комфорта, пока сюда не попал.

— Один человек, тихая радость, — вполголоса констатировала Мария. — Володя, Макс и Аня, контролируйте окна. Фёдор и… Евгений, со мной для возможной силовой поддержки.

Втроём мы подошли к двери, Мария вежливо постучали.

— Откройте! Государева опричная Учёная Стража! — громко крикнула она.

В доме послышалось сдавленное «Ох!» и затем там что-то упало. У Дубровской округлились глаза:

— Он умер, ничего себе! Скорее, открывайте дверь!

Дом оказался не заперт, так что просто открыли дверь и просто вошли. В сенях лежал старик, несомненно, мёртвый.

— И что теперь с ним делать? — растерянно спросила Дубровская.

— Некроманта звать. Все ко мне за спину, — ответил я. — А не чёрного солнышка…

Смерть — в известном смысле, штука мгновенная. Но это если у вас под рукой нет некроманта, который обучен хотя бы азам. Зато, если он у вас есть, это мгновение можно поймать за хвост и растянуть, насколько получится — то есть, хватило бы умений и маны. Так что дед зашевелился, как миленький, и открыл разноцветные глаза.

— Это что же, — недоумённо спросил он. — Я не умер, что ли?

— Умер, — честно ответил я. — Причём, совсем.

— А что тогда?..

— Просто я — некромант, и у нас есть необходимость задать вам несколько вопросов.

— А опричники где?

— Перед вами. Государева опричная Учёная Стража.

— Вот оно как. Доигрался, значит, — понурился свежий покойник, и тут же горделиво вскинул голову: — Но я вам ничего не скажу!

— Скажете, — вздохнул я и применил «сыворотку правды».

Гонору в нашем визави сразу поубавилось.

— Спрашивайте, — тускло произнёс он. — Ничего не утаю.

— Фамилия, имя, отчество, происхождение.

— Рикович Самсон Васильевич, бастард Василия Андреевича Рюриковича-Шуйского.

— Магический потенциал?

— Менталист, пустоцвет.

— Род занятий?

— Инженер воронежского филиала артефактного предприятия Ханов Нахичеванских.

— Попаданец?

— Да, попал в восемьдесят четвёртом году из семьдесят седьмого. Там тоже был инженером, на оборонном заводе.

— Семья, дети?

— Один, всю жизнь.

— Почему?

— Страшно. Сам никто, никому не нужен, кругом злые люди, опричники ещё эти…

— Что вам опричники плохого сделали? — изумилась Дубровская.

— Мне — ничего, — бесцветным голосом произнес мёртвый инженер. — Но общеизвестно, что опричники — душители свобод, гонители всего прогрессивного, охранители замшелой старины, кровавые псы самодержавия…

— Как интересно, чего только о себе не узнаешь…

— И как много людей обсуждало это всё на вашей кухне? — ехидно спросил я.

— Никого! — гордо вскинул голову бастард-попаданец. — Я один пронёс этот страх и эту боль через всю жизнь!

— И на том спасибо… Но вот, смотрите. Ваша жизнь только что кончилась. Почему, кстати, вы умерли?

— Испугался, — повесил голову дед.

— Разрыв сердца от внезапной психоэмоциональной перегрузки, — поставил диагноз медик Дубровский. — Редчайший случай, уметь надо.

— Вот вы умерли. И что вы можете сказать, оглянувшись на почти сорок прожитых здесь лет?

— Ну, жил же как-то. Не бедствовал, ел-пил. В Сан-Себастьян дважды съездил — это ж надо было так Сухуми обозвать. Нормально жил, всё, как у людей.

— Ладно, не буду спорить, и Николая Островского по сто тысяч пятисотому разу цитировать тоже не стану. Перейдём к вашему сундуку со сказками. Что это и зачем?

— Сундук со сказками и есть, — смутился покойный. — Мультики посмотреть хотел привычные. Соскучился очень. Построил артефакт, из собственной памяти загрузил в него всё, что помнил — да только стёрлось всё давно из неё, из памяти-то. Вот и получилось то, что получилось. Так, обрывки из Киплинга, из «Волшебника Изумрудного города», ещё там всякое по мелочи… А этот стервец мало, что убежал, так ещё и вас навёл. Что мне теперь будет?

— Вынужден огорчить: уже ничего, поскольку вы умудрились умереть совершенно самостоятельно, а покойников в Государстве Российском судить и, тем более, казнить как-то не принято. Так что… сейчас отпустим вас, оставим в покое, и умрёте насовсем. Но — мне не надо, себе самому — ответьте напоследок: вы, вообще, зачем жили-то? — и, сделав рукой сложный жест, отвернулся и вышел.

С последним отчаянным стоном бессмысленный Рикович умер окончательно. Я закурил на крыльце.

— Отряд, слушай мою команду, — ко мне присоединилась Мария. — Школяр Огнева и младший аспирант Дубровский проводят в доме обыск, с целью обнаружения и изъятия вещей и документов, могущих представлять интерес для нашей службы. Школяр Курбский, вас прошу вызвать сюда местного пристава. Волонтёр Рукоприкладский осуществляет боевое охранение — так, на всякий случай. Выполнять.

Есугэй посмотрел на меня вопросительно: выполнять чьи-либо приказы, кроме моих, он явно не был настроен. Я утверждающе кивнул.

— Что, погано на душе? — участливо спросила Маша.

— Он даже солонку не передал, — вздохнул я. — Иметь миллионы возможностей — и сделать лишь трогательный сундук со сказками, да и то ущербный…

— Не поняла, какую солонку?

— А, это притча такая. Жил-был некий человек, ну, прожил долгую жизнь, да и умер. И там, на небесах, спрашивает у Бога: «Слушай, а зачем я жил-то, а? В чём был смысл моей жизни?» И Бог ему отвечает: «Помнишь, в семьдесят пятом году ты, весь такой молодой и подающий надежды, ехал на поезде в Орск на практику?» — «Помню». — «И в вагоне-харчевне сидел за одним столиком с потрясающе красивой лаэгрим, да?» — «Да…» — «Она ещё попросила тебя передать ей солонку, и ты передал». — «Помню, помню!» — «Ну, вот, собственно, в этом…».

— Сколько раз смотрю на тебя, столько поражаюсь. То дурак дураком, а то такая мудрость прошибает, что девчонкой себя чувствую.

— А это потому что я и то, и другое одновременно. Я такой же попаданец, как этот несчастный. И было мне в прежней жизни почти семьдесят. А здесь — восемнадцать, и дурь молодецкая голову сносит с плеч постоянно.

— Так вот откуда «богатый жизненный опыт»! А почему ты сейчас мне это рассказал?

— Потому что ты — мой командир.

Сундук со сказками в процессе обыска порывался опять смыться, но Дубровский, чертыхнушись, активировал артефакт со стазисом, и присмиревшее чудо техники было помещено в специальный непроницаемый контейнер, который Макс тащил в рюкзаке. Попрощавшись с деловитыми милиционерами, дружной гурьбой пошли к машине, до которой было версты две.

— Наслаждаемся последними погожими деньками, — прокомментировала Аня. — Уже послезавтра дождь со снегом.

Вместительная штука «Урса»: спереди — я и Дубровский, сзади — обе женщины и Макс, на третьем ряду, поднятом из багажника, с грехом пополам разместился Рукоприкладский. Где ехала снова ставшая невидимкой домовая, того не ведаю.

— Сундук, небось, в Слободу отправим? — спросил я.

— Ты что! Наши научники за такое весь отдел заживо сожрут! — рассмеялась аспирант Дубровская.

— А Светлана Сильвестровна будет заботливо поливать нас соусом, чтобы им жралось повеселее, — согласился Володя.

И напряжение, и печаль понемногу отпускали, с шутками и подначками мы возвращались в Песчаный замок.

— Фёдор, остановись, — вдруг сказала Дубровская севшим голосом, и я послушно выполнил команду. — Ох ты ж… Так. Тихо-тихо, вперед. Направо есть поворот?

— Грунтовка, скоро совсем.

— Нам, кажется, туда, — побледневшая Мария схватилась за виски, обеспокоенный Володя обернулся к жене. — Да. точно туда, и теперь быстро. Я чувствую даже не страх, а безграничный ужас. Отряд, к бою! Похоже, там кого-то приносят в жертву!

В маленькой комнате отдыха, предусмотрительно запертой изнутри на зачарованный ключ — попытавшегося войти ждёт, для начала, недельная мигрень — Светлана Сильвестровна Серебряная с привычной грустью смотрела на себя в зеркало. На себя — настоящую. Не на иссохшую паучиху — это примитивный морок, не на здоровенную угрюмую бабищу — это маска, приросшая намертво, и одновременно — её персональные вериги. На всё ещё красивую тонкую, хрупкую женщину средних лет с большими печальными глазами. Раз в неделю, не чаще — маску долго снимать и ещё труднее надевать обратно — позволяла она короткие встречи с собой. Встречи мучительные, потому что быть собой нельзя, никак нельзя. Но необходимые — потому что не быть собой тоже нельзя…