И вот теперь при помощи знакомого некроманта Володя собирался получить подтверждение этой внешне непротиворечивой версии. Стало быть — мой выход, прямо вот к этой буйно колосящейся ландышами (запах убойный) могилке.

— … а вернись-ка ты, дева красная, в мир щебечущий, яркий да солнечный, испроси свою душу обратно ты, лишь на краткий миг, на мгновение. То не ради потехи да прихоти, но лишь правды для установления. Грех сей страшный перед Создателем на себя беру мерой полною.

И вот она перед нами — бледная, прекрасная, живая.

— Евгений Фёдорович, часы, — приказал я. Есугэй достал из внутреннего кармана и установил на парапет из черного камня обыкновенные песочные часы. Песок посыпался. — Володя, у тебя не более пяти минут.

— Зачем вы меня вернули в это проклятое место⁈

— Елизавета Несторовна, это ненадолго. Я Владимир Дубровский, расследую обстоятельства вашей смерти.

— Нечего тут расследовать, — фыркнула покойница. — Меня убили.

— Это мы поняли, — успокаивающе поднял руки Володя. — Осталось выяснить, кто и как. Надо полагать, это был Михаил Апраксин?

— Оставьте в покое бедного мальчика! Он и так почти с ума сошел уже, у меня нет сил что ни день являться ему и утешать! Ох, дура я, надо было просто брать его в мужья — себе на радость, отцу назло! Он ведь любил меня! И до сих пор любит! С чего вы вообще взяли, что это он⁈ А, вы про ландыши, что ли? У Миши аллергия на них, он при всём желании не смог бы их вырастить. Вы не понимаете, природная магия…

Песок в часах стремительно перетекал вниз.

— Но кто тогда⁈

— Нарышкин, конечно, — слабо улыбнулась она. — Я ему даром не нужна, Коле втемяшилось получить имение, остатки денег и, прежде всего, сад. Очень уж хотел он жить в таком красивом садике, сволочь. Я слишком поздно узнала. И то, если б он мне спьяну не позвонил… А я, дурында, сказала, что люблю другого.

— Но он же не природник!

— Зато признанный мастер начертательной магии, — уже тая в воздухе, прошелестела она. — И изучил её всю, включая самые тёмные разделы. Прощайте, господа.

И мы остались в тишине над могилой, поросшей ландышами.

— Что ж, — вздохнул Дубровский, выключая камеру в смартфоне, установленном на штативе. — Доказательством это считается. Но я уязвлен. Нужно доказать его вину на основании переписки.

— То есть, подогнать под ответ, — хмыкнул я.

По мне градом катился пот, маны не осталось ни на чих воробьиный, и появилась мысль пробить новую дырку на ремне. А ведь дед в своём «Наставлении…» предупреждал, что процедура очень затратная. Учту на будущее, и на эксгумацию без Нафани больше не поеду.

Красивее, чем был в роли жениха на собственной свальбе, я вошел в кабинет калужского чиновника, должность которого воспроизвести не возьмусь. Что-то вроде «старший специалист по исправлению прискорбных коллизий, связанных с делопроизводством в сервитуте Калуга». Представленные доказательства, включая письменные и видео заверения отца и полковника Азарова, характеристику с места учебы, копии документов из Чародейского приказа и прочая подобная макулатура всего за полчаса позволили убедить этого властелина судеб в том, что Фёдора Нетина мы с отцом не убивали, что этим самым Фёдором был я, и что в настоящее время я им более не являюсь. Следующие полчаса мы угробили на то, что вот я заплачу штраф — отлично, наличными деньгами, — и сделка купли-продажи автомобиля ЗиС-169 с конструктивными отличиями от заводской модели будет завершена, какое-либо преследование указанного мобиля, представляющего для меня личный сентиментальный интерес, прекратится, и третьи лица, включая находящихся при исполнении служебных обязанностей, прекратят всякое преследование означенного транспортного средства.

Фух. Уладили. Пятьсот денег — это очень много, конечно. Но за рыдван не жалко — и я положил на стол пять стоденьговых монет.

— Официально заявляю, что производство по делу о хищении Фёдором Юрьевым сыном Ромодановским не до конца купленного автомобиля у мещанина Фёдора Иванова Нетина прекращено! — произнес чиновник, выключил камеру, скинул мои монеты в ящик стола и снова включил камеру. — Переходим к следующему вопросу. Господа из Сыскного приказа, прошу!

Открылась дверь приёмной, вошли трое: один со скучной внешностью непьющего сельского учителя, и два нерассуждающих мордоворота. За ними бесшумно просочился Есугэй. Очки он снял, и нехорошо прищуренными глазами оценивал ситуацию.

— Господин Ромодановский, — таким же серым, как весь он сам, голосом начал «учитель». — Вы арестованы для разбирательства по делу о нанесении ущерба в особо крупном размере Управлению милиции города Таруса. Соблаговолите не оказывать сопротивления.

— Евгений Фёдорович, — спокойно произнес я. — Отправляйтесь в дом отца моего и, будьте так добры, передайте, чтобы, пока тянется это разбирательство, на пушечный выстрел не подпускал ко мне никого из рода Курбских, Ипполита Матвеевича же — в особенности.

Есугэй коротко кивнул и так же бесшумно вышел.

— Господа, склоняюсь перед законом. Я в вашем распоряжении.

В своё время мне достало ума спросить у отца, уместно ли при общении со служивыми людьми включать на полную аристократический гонор. Князь просиял, похвалил за исключительно правильный вопрос и пояснил, что «включать на полную» его просто-таки необходимо, если только ты не вызван пред светлы очи самого Государя либо царевичей. Там — смирение паче гордыни. С Рюриковичами держаться без заносчивости, но с достоинством. Остальных предписывалось размазывать взглядом по полу, низводя до уровня ниже плинтуса. И только так, иначе не поймут. И, что самое главное, «свои» же, то есть, другие аристократы, не поймут, сочтут запредельно слабым и начнут делать нервы и просто рвать на куски, что недопустимо.

Так что, едва меня отконвоировали в соседнюю комнату и закрыли дверь, я хозяйской походкой прошествовал к столу, попутно отмечая, что обе камеры включены и видеозапись ведётся. На столе очень кстати лежала книга — Судебник Государя Иоанна IV Васильевича Грозного, так что, с размаху возложив на него десницу и глядя при этом в объектив камеры, я чётко провозгласил:

— Я, княжич Фёдор Юрьевич Ромодановский, сим клянусь, что не злоумышлял против Государства Российского и его устоев, против Государя и наследников его, а также против любых людей и иных существ, в Государстве Российском пребывающих! — После чего сел в кресло, ослабил ворот рубашки и спросил остолбеневших сыскарей: — А теперь, господа, я готов внимательно выслушать, в чём там вы вздумали меня обвинить.

— Послушайте, сударь Ромодановский… — начал тот самый, похожий на учителя, сыскарь.

— Ты чьих будешь? — лениво поинтересовался я, на всякий случай опустив так и просившееся на язык «холоп». Тот вспыхнул:

— Попрошу без оскорблений! Я дворянин!

— В таком случае, и я попрошу без оскорблений, — понимающе кивнул я. — А то и до дуэли недалече, а оно нам надо? К делу, господа, к делу! Время идёт, а оно у меня не бесконечное. И в последний раз: если не хотите дуэлей и прочих неприятностей такого рода, для вас я — «ваша милость», и не иначе. Если это понятно, можем продолжать. Я вас внимательно слушаю.

Сыскаря — вполне вероятно, честного трудягу — пожалуй, можно было понять. Едва оперившийся пацан, каких обычно достаточно запугать одним лишь словосочетанием «сыскной приказ», будь они хоть сто раз аристократы, вёл себя насквозь неправильно. И не испугался, и гонор свой являл со степенным достоинством взрослого мужа, а не «а ты кто такой, пёс, пойдём выйдем, я те глаз на жопу натяну». Но в мои планы не входило врачевание когнитивного диссонанса у сотрудников правоохранительных органов, поэтому откинулся в кресле и выжидательно уставился в переносицу несчастного дворянина.

— Утром сегодняшнего дня в городе Тарусе… — начал ярыга, но я его мягко перебил:

— Представьтесь, пожалуйста.