У Кендры сжалось сердце от его боли.

— Не знаю, была ли я мудрой. Скорее меня приучили нуждаться в таком распорядке. К счастью, в университете полно и рутины, и структуры: занятия, экзамены, исследования — все знакомое. Если расписания мне не давали, я составляла его сама. С цветовой разметкой, графиками и круговыми диаграммами. — Теперь она улыбнулась. — Я была законченной зубрилой. Понадобилась пара лет, прежде чем я все-таки взбунтовалась.

— И как ты бунтовала?

Она рассмеялась.

— В основном смотрела чертову уйму телевизора. Родители запрещали мне телевизор в детстве. Поэтому, оставшись одна, я смотрела его много — особенно передачи, которые, как знала, им бы не понравились. Иногда казалось, будто я прямо чувствую, как мозг разлагается внутри черепа. Не буквально, — добавила она, заметив, как он нахмурился.

Уголок его рта дернулся.

— Рад слышать. Телевизор… телевидение. Ты рассказывала. Спектакль внутри коробки.

— В общем, да. Так вот, ФБР отвечало всем моим требованиям. Мне нравились структура и правила. Нравилась конечная цель — справедливость. Нравилось участвовать в расследованиях, которые, по сути, тоже головоломки. И, как я уже сказала, наверное, это у меня в ДНК от родителей… — Она напряглась.

— О чем ты думаешь?

— Может быть, я могла бы попытаться передать сообщение матери. Она в Швейцарии, изучает Вселенную. Если кто и способен мне помочь, то мама.

Алек резко отпустил ее и встал.

— Как ты собираешься передать ей сообщение?

— Не знаю. Может, закопать какую-нибудь капсулу времени в месте, которое потом обязательно раскопают. В Англии, господи, постоянно ведут археологические раскопки — обычно ищут римские руины.

— И как твоя мать сможет тебе помочь?

Кендра услышала злость в его голосе и протянула руку, чтобы взять его за ладонь.

— Алек…

Его пальцы сжались почти болезненно. Потом он снова сел на кровать.

— Не проси меня радоваться любой возможности, что ты можешь уйти, Кендра. Я люблю тебя. — Он повернулся к ней и положил ладонь на ее щеку. — Я не могу вынести мысль о жизни без тебя.

При мысли, что она тоже может его потерять, сердце болезненно сжалось. Кендра запустила пальцы в его шелковистые волосы. Разве можно было придумать более невозможную ситуацию?

Она долго молчала.

— Думаю, тебе все же не о чем беспокоиться, — наконец сказала она неуверенным голосом. — Если уж писать кому-то, то лучше самой себе в будущем — предупредить, чтобы держалась подальше от Англии.

Он отстранился и нахмурился.

— Ты меня совершенно не успокоила.

— Должна была. Потому что, если бы я получила такое письмо, я бы ему не поверила. Решила бы, что это шутка или мошенничество. При любых обстоятельствах.

Это был самый безумный разговор в ее жизни. Но она продолжила:

— Бумага была бы старой. Почерк я бы узнала. Можно было бы написать вещи, известные только мне. Но… я себя знаю, Алек. Бумагу той эпохи достать можно, а подделать почерк способен специалист. Труднее всего было бы понять, откуда кто-то знает интимные подробности. — Она пожала плечами. — Системы взламывают. За мной могли следить. Я знаю себя. Решила бы, что это очень хитрый розыгрыш, и не послушалась бы. А ты поверил бы письму от самого себя, отправленному двести лет назад?

Алек сначала удивился, потом задумался.

— Я тоже знаю себя, — через мгновение признал он. — Не знаю, как проверяют возраст бумаги, но… нет, не поверил бы.

— Я и сейчас в это не верю. Слишком… безумно.

И мать посмотрела бы на это точно так же. А кто бы не посмотрел?

Он взглянул на нее так, что к горлу подступил ком.

— Я эгоист, знаю, — тихо сказал он, снова обнимая ее и притягивая к себе. — Я знаю, что ты хочешь вернуться в свой мир, Кендра, но я не могу этого желать. Не проси меня.

Голова Кендры лежала у него на груди. Она слышала сильное, ровное биение его сердца. Если бы они поменялись местами, поняла она, то и сама была бы таким же эгоистом. И почему-то ей захотелось плакать.

— У меня вопрос, — пробормотал он.

— М-м?

— Что такое «зубрила»?

Кендра рассмеялась и позволила себе прижаться к нему теснее.

— Я — зубрила. А ты был бы красавчиком-квотербеком. Если бы мы жили в двадцать первом веке, у меня не было бы ни единого шанса даже приблизиться к тебе.

Но сейчас она была рядом, поэтому приподнялась и впилась в его губы поцелуем, от которого по телу прошла горячая волна.

Когда они отстранились, чуть запыхавшись, Алек спросил:

— Кто такой квотербек и почему он «горячий»? У него что, жар? — Его умелые пальцы уже начали блуждать так, что Кендре становилось трудно сосредоточиться. — И почему ты не могла бы ко мне приблизиться?

Она снова рассмеялась. И снова поцеловала его.

— «Горячий» на сленге моей эпохи значит красивый, а ты именно такой. Квотербек… это оставим на другой раз. А подобраться к тебе я бы не смогла, потому что рядом была бы прыгучая красавица-чирлидерша или королева выпускного бала.

Зеленые глаза Алека блеснули.

— Либо ты меня переоцениваешь, либо себя недооцениваешь. Если только в твоем времени я не был бы полным болваном, то сам бы за тобой ухаживал. И… — Его дыхание коснулось ее губ, когда он наклонился ближе. — Если ты не хочешь, чтобы тебя вынудили выйти за меня замуж, мне пора уходить.

Он заглушил стон Кендры поцелуем. Кровать качнулась, когда он отстранился. Схватив сапоги, галстук и сюртук, он на цыпочках направился к двери.

— Подожди, — сказала она. — А Флора?

— Тише, женщина. Я найду для твоей Флоры место в одном из своих имений, если герцог не найдет раньше.

— Ты ей поможешь?

— Тсс. Да. А теперь спи, дорогая. — Он приоткрыл дверь и выглянул наружу.

Кендра вздохнула.

— Знаешь, это смешно. Мы взрослые люди.

Он оглянулся через плечо.

— Это ты хотела правил и порядка, дорогая.

— Не таких правил, — пробормотала она, но он уже исчез.

Без тепла Алека постель стала слишком холодной даже под одеялами. Кендра повернулась, пытаясь устроиться поудобнее, а ее мысли снова и снова прокручивали недавний разговор, устремляясь вперед и возвращаясь назад, словно кот, гоняющийся за собственным хвостом.

Идея отправить письмо в будущее, безусловно, интриговала. Но Алеку она сказала правду: представить, что поверит такому письму, Кендра не могла. А если отправить его себе четырнадцатилетней? Может, тогда она была более открыта невозможному? Скорее всего, нет. В тот момент она переживала потрясение и училась жить без родительской власти. Словно находилась в свободном падении. Если бы ей тогда пришло письмо из 1815 года — «Помоги, я случайно переместилась во времени и теперь застряла в Англии эпохи Регентства» — она выбросила бы его в мусор, решив, что это какая-то странная травля или розыгрыш.

Сам факт, что она здесь, наверное, означает, что она никогда не… не отправит будущей себе письмо. Ведь такое письмо она бы запомнила. Даже если существует какая-то временная петля, воспоминание уже должно было бы быть у нее сейчас, разве нет? Значит, она никогда его не отправила… или что-то помешало ее будущей версии его получить. Судьба? Вселенная? Высшая сила, которая сговорилась удержать ее в девятнадцатом веке? Кендра не знала и даже не могла начать это осмысливать.

Голова уже начинала болеть, но теперь, раз задумавшись, она не могла остановиться. Мысли закрутились вокруг возможности передать письмо матери. Но что потом? Мать ведь не сможет мгновенно построить машину времени и вытащить ее отсюда. Да и ее холодно-рациональная родительница, скорее всего, тоже отмахнется от такого послания. Но, возможно, попытается позвонить Кендре. Не сможет найти — свяжется с ФБР, чтобы отследить ее местонахождение. Или Бюро уже связывалось с ее матерью? С отцом?

Желудок Кендры свело. Она не рассказывала ни Алеку, ни герцогу, как провела последние минуты в двадцать первом веке: планировала смерть ценного информатора правительства США, оставляла ложные следы, создавала новые личности и открывала счета за границей. Бюро не захотело бы распространять такие сведения, но она была уверена: в ходе расследования с ее родителями должны были связаться. А может, придумали какую-нибудь историю, чтобы объяснить розыск одного из собственных агентов. Если Кендра когда-нибудь вернется в свою эпоху, не увидит ли она собственное лицо на плакате ФБР «Самые разыскиваемые»?