Она все еще слышала раздраженный, резкий голос сэра Джереми в коридоре и видела его, когда распахнулась дверь. Блеск серебристых волос. Аристократический профиль. Как и все гости костюмированного бала в замке Элдридж, он был одет в наряд девятнадцатого века. По спине Кендры пробежал холодок, когда она вспомнила звук — приглушенное пфф, — после которого изменилось все. В следующую секунду сэр Джереми уже валился в комнату, а его прежде белоснежная рубашка расцветала багровым пятном. Кендра словно снова почувствовала в воздухе сырой металлический запах крови.
От шока она не могла пошевелиться. И это она тоже помнила — бесконечное мгновение, растянувшееся, как резиновая лента. Убийца вошел в комнату, и его темные, холодные глаза встретились с ее взглядом. Не колеблясь, он поднял пистолет с удлиненным глушителем стволом.
А вот здесь память подводила ее. Кендра не помнила самого движения, когда убийца выстрелил. Помнила лишь новое смертоносное пфф, китайскую вазу, разлетевшуюся на миллион осколков рядом с ней, и то, как она отчаянно нырнула в тайную дверь кабинета. В голове билась единственная мысль: добраться до лестницы, которой больше тысячи лет пользовались обитатели замка, спасаясь от религиозных и политических преследователей.
Теперь, вспоминая неестественную темноту и внезапное ощущение, будто ее снова и снова проворачивают на острие мучительной боли, Кендра покрылась холодным липким потом. Казалось, ее разрывает на миллион нитей — и этому не будет конца. В тот миг ее жизнь изменилась. Возможно, навсегда. Если только она не найдет способ вернуться в свое время.
Кендра вздрогнула. Обернутый тканью нагревательный кирпич у ног, еще два часа назад отдававший тепло, теперь превратился в кусок льда. Но мурашки появились не из-за холода. Виной всему было ее нелепое положение: она застряла в девятнадцатом веке, словно насекомое в янтаре.
— Рука снова болит, моя дорогая?
Голос герцога вырвал ее из задумчивости, и Кендра открыла глаза. Она только теперь заметила, что машинально растирает руку со старой раной.
Она опустила ладонь и выпрямилась. — Нет, я… ничего. Просто задумалась.
Туман снаружи наполнял карету зыбким серым светом. Он скользил по продолговатому лицу герцога и довольно крупному носу, делая редеющие волосы скорее седыми, чем светлыми. В его голубых глазах — настолько бледных, что порой они казались серыми, — светился живой ум. Благодаря титулу и богатству этот человек обладал в своем мире огромной властью. И при этом, независимо от века, был одним из самых добрых людей, которых Кендра когда-либо встречала.
— Вы думаете о… вашей Америке? — спросил он.
То, как осторожно он это произнес, вызвало у нее улыбку. Ее Америка стала их условным обозначением двадцать первого века. Кендра не считала себя специалистом по теориям путешествий во времени, зато хорошо разбиралась в человеческом поведении. В ее эпоху тот, кто объявил бы себя путешественником во времени, скорее всего, оказался бы в психиатрической больнице. Или получил бы собственное реалити-шоу. Шансы примерно равные. В начале девятнадцатого века исход был бы однозначен — сумасшедший дом. Страх заставлял ее молчать о том, что с ней произошло. Ее тайну знали лишь двое: герцог и его племянник Алек — Александр Морган, маркиз Сатклифф.
— Трудно не думать о моей Америке, — призналась она и снова посмотрела в окно. Туман, кажется, стал еще гуще. — Мы из-за этого задержимся, верно?
Элдридж перевел взгляд на окно, всматриваясь в серый пейзаж. — Боюсь, что да. Думаю, придется остановиться на ночь. Но если завтра выедем рано утром, то должны добраться до Монксгрея к вечеру. Всего полдня задержки. Если только…
— Если только? — Кендра не была уверена, что хочет услышать продолжение.
Он пожал плечами. — Если завтра после полудня на большой дороге снова не будет тумана и нам не придется искать приют в очередной гостинице до утра понедельника.
Кендра нахмурилась. — Почему до понедельника?
— Воспитанные люди не путешествуют в воскресенье.
Что тут возразишь? В «ее Америке» воскресенье давно стало днем отдыха и развлечений не меньше, чем духовных размышлений.
— Мы должны сохранять оптимизм, — добавил герцог.
Какой бы оптимизм ни оставался у Кендры, он исчез уже через минуту, когда карета остановилась и слегка качнулась: кучер спрыгнул с козел. Кендра услышала, как он что-то бормочет себе под нос и громко топает сапогами, обходя экипаж. Он коротко постучал и распахнул дверцу. Внутрь заглянуло его широкое лицо, раскрасневшееся от холода и блестевшее от влаги клубящегося тумана.
— Погодка нынче скверная, ваша светлость.
Элдридж чуть улыбнулся. — Да, Бенджамин, это я вижу. Но сомневаюсь, что вы остановили карету только для того, чтобы поделиться со мной этим проницательным наблюдением. Хотите предложить, что делать дальше? Нам следует подождать здесь, пока туман не рассеется?
— Нет, сэр. Так мы, пожалуй, до утра простоим. Да и лошади нервничают, хоть на них и шоры. Я подумал, мы с Диланом поведем бедняг в поводу. Фонари у нас есть. — Бенджамин замялся. — Боюсь, до темноты далеко не уйдем, сэр. Уже около пяти. Но, если я правильно помню, дальше по дороге есть деревня и в ней большая постоялая гостиница.
Герцог кивнул. — Будем надеяться, деревня недалеко.
— Да, сэр.
Бенджамин отступил, но Кендра подалась вперед прежде, чем он успел закрыть дверцу. — Подождите. Я пойду с вами. Ей хотелось размяться. От долгого сидения задница уже онемела.
Кучер посмотрел на нее так же, как большинство слуг в замке Элдридж: будто перед ним чудачка. По иронии судьбы это было едва ли не единственное знакомое ощущение в мире конных экипажей и домотканой одежды. В своем времени многие смотрели на нее почти так же. Ее родители верили, что человечество можно улучшить, если интеллектуально одаренные люди будут вступать в браки и заводить детей, а Кендра стала результатом их личной проверки этой гипотезы.
Здесь, однако, к настороженности добавлялся еще один слой. Когда она впервые попала в девятнадцатый век, ее приняли за служанку. Теперь она была воспитанницей герцога. Такое стремительное повышение социального статуса неизбежно вызывало неодобрение и недоверие на всех уровнях общества, в том числе среди прислуги.
Бенджамин нахмурился. — Не такая нынче погода, чтобы гулять, мисс.
Кендра могла бы заметить, что сам-то он собирается идти пешком. Вместо этого она сказала: — Я могу нести фонарь.
Кучер упрямо выпятил подбородок. — На улице холодно, мисс.
— Внутри тоже холодно.
— Вообще-то прогулка — прекрасная мысль, — сказал герцог, тем самым положив конец спору. Он отложил лежавшую на коленях книгу и взял перчатки. — Мне самому не помешает размяться.
Бенджамин свирепо посмотрел на Кендру, явно считая ее виновницей решения герцога. — Но это небезопасно, ваша светлость, — возразил он, положив руку на мушкетон, заткнутый за пояс и почти скрытый под длинным пальто.
— В таком случае… — Кендра подняла с сиденья шелковую расшитую сумочку и достала маленький дамский пистолет, который Алек подарил ей две недели назад. До «Глока», которым она пользовалась в ФБР, ему было далеко, но она знала: изящное оружие с полированным ореховым ложем и гравированной золотой пластиной способно причинить серьезный вред — если цель находится не дальше пятнадцати футов.
Она поймала взгляд герцога и усмехнулась. — Не волнуйтесь. Я умею им пользоваться.
— В этом я как раз не сомневаюсь, мисс Донован. — Он натянул перчатки. — Значит, вот чем вы с моим племянником занимались, тайком уходя в лес, не так ли?
Кендра не относилась к людям, которые легко краснеют, но под внимательным взглядом герцога почувствовала, как щеки наливаются жаром. Они с Алеком занимались в лесу не только тем, что совершенствовали ее стрельбу из архаичного пистолета. Вопреки здравому смыслу между ними завязались отношения. От одной мысли о маркизе сердце начинало биться быстрее. Вот уж действительно безумие. Ей было не место в мире Алека — так же как ему не было места в ее. Ему следовало быть с одной из хорошеньких дебютанток, которых каждый год выпускал в свет лондонский сезон. С девушкой, умеющей танцевать котильон, ездить верхом в дамском седле, вышивать или играть на фортепиано; с той, кто обладает безупречными манерами и никогда не подумает выругаться.
