Значительное число развлекающихся слушателей подтверждает предположение, что их тип относится к пресловутому виду miscellaneous[32], выделенному американской социологией. В нем сводится к общему знаменателю нечто гетерогенное. Можно представить себе спектр, который охватывает тех, кто не может работать без вечно бубнящего радио, тех, кто за слушанием радио убивает время и скрашивает свое одиночество, тем самым теша себя иллюзией хоть какого-то соприсутствия, любителей попурри и мелодий из оперетт, тех, кто ценит музыку как средство расслабления, и, наконец, группу подлинно музыкальных людей, которую не стоит недооценивать, ибо из-за недоступности образования, музыкального в частности, а также из-за своего положения в трудовом процессе они оказались непричастны к подлинной музыке и вынуждены довольствоваться ширпотребом. Их часто встречаешь в провинции среди так называемых музыкантов из народа. Тем не менее представители типа развлекательного слушания в основном решительно пассивны и рьяно сопротивляются любому усилию, которого требует от них произведение искусства; в Вене, например, на радио десятилетиями поступают письма, в которых выражен протест против того, что в них показательно называется «опусной музыкой», и настоятельная просьба, чтобы предпочтение отдавалось музыке «хроматической» – то есть гармонике. Если культурный потребитель морщит нос от легкой музыки и придерживается невысокого мнения о слушателе, ищущем лишь развлечения, то последний считает это проблемой первого. Он является сознательным low-brow[33], который делает из нужды – своей посредственности – добродетель. Музыкальной культуре, публично отлучившей его от своего опыта, он платит тем же. Его специфический способ слушания – слушание рассеянное и расфокусированное, прерываемое, конечно, внезапными мгновениями внимания и узнавания; эта структура слушания, возможно, даже могла бы быть доступна для лабораторных экспериментов; отвечающим ее примитивности инструментом будет program analyzer[34]. Сложно отнести развлекающегося слушателя к определенной социальной группе. Слой образованных, по крайней мере в Германии, будет дистанцироваться от него по идеологическим соображениям, не имея, впрочем, каких-либо подтверждений, что большинство образованных слушает музыку как-то иначе. В Америке такого рода преграды отсутствуют, в Европе они также будут ослабевать. Можно ожидать, что некоторые социальные различия между развлекающимися слушателями проявятся в зависимости от материала, которому они отдают предпочтение. Так, скажем, молодежь вне культа джаза, возможно, наслаждается шлягерами, а сельское население взахлеб слушает народную музыку. Американский Проект исследования радио выявил таинственный факт, что произведенная культурной индустрией синтетическая музыка в стиле ковбоев и хиллбилли[35] пользуется особой любовью в местах, где действительно всё еще живут ковбои и хиллбилли. Адекватно описать развлекающегося слушателя можно только во взаимосвязи с массмедиа – радио, кино, телевидением. В психологическом плане ему свойственна слабость «Я»[36]: гость радиопередач, он восторженно аплодирует по световому сигналу, побуждающему его так реагировать. Критиковать музыку ему не свойственно так же, как и прилагать усилие к ее восприятию. Скептически он относится лишь к тому, что понуждает его к саморефлексии; он не против, чтобы его оценивали как клиента; он – упрямый приверженец фасада того общества, которое усмехается над ним с обложек иллюстрированных журналов. Не обладая политической идентичностью, он как в музыкальном плане, так и в реальности подстраивается под любую власть, которая не наносит заметного вреда его потребительским стандартам.
Наконец, стоит сказать пару слов о типе музыкально равнодушном, немузыкальном и антимузыкальном, если их вообще можно объединить в один тип. В данном случае речь идет не об отсутствии естественных задатков, как пытается убедить буржуазное convenu[37], но о процессах, произошедших в раннем детстве. Рискнем высказать гипотезу, что в этот период на данный тип негативно повлиял крайне жесткий авторитет. Дети особенно строгих отцов часто оказываются неспособными даже выучиться чтению нот – а это, кстати, является сегодня основой всякого достойного музыкального образования. Этот тип отличается утрированным, можно сказать, патологически реалистическим складом; я наблюдал его среди людей, чрезвычайно одаренных технически. Неудивительно, если мы обнаружим его в группах, в силу образованности и экономического положения отлученных от буржуазной культуры, в чем выразится и реакция на расчеловечение, и в то же время его закрепление. Какое социальное значение имеет невосприимчивость к искусству в узком и широком смысле, пока не исследовано; здесь было бы чему поучиться.
Неверные интерпретации набросанной мной типологии могут вызвать неприятие того, что я говорю. В мои намерения не входило ни оскорбить тех, кто узнал себя в негативно описанных типах, ни исказить образ реальности, вынеся приговор о состоянии мира на основе зыбкого состояния музыкального слушания сегодня. Мнение, что люди существуют для того, чтобы правильно слушать музыку, было бы гротескным эхом эстетизма, как и, наоборот, тезис о том, что музыка существует для людей, лишь способствует, под видом гуманизма, ложному мышлению, представляющему всё сущее лишь средством для чего-то другого и, лишая предмет достоинства быть истинным, наносит удар и по тем самым людям, которым оно потакает. Господствующее состояние, которое обнаруживает данная типология, не является виной тех, кто слушает так, а не иначе, и даже виной системы культурной индустрии, проникающей в их сознание, чтобы получить из него наибольшую выгоду, но вызвано такими глубинными общественными явлениями, как разделение духовного и телесного труда, высокого и низкого искусства, далее – поверхностным государственным образованием и, наконец, тем, что правильное сознание невозможно в ложном мире и что общественные способы реагирования на музыку пребывают во власти ложного сознания. В этом наброске уделяется совсем немного внимания социальным различиям. Разобранные типы или многие из них, говоря языком social research[38], пронизывают всё общество. Ведь в дефектах каждого из них отражается раздробленное целое, каждый репрезентирует скорее тотальность, в самой себе антагонистическую, чем особый социальный вид. Было бы недальновидно пытаться вывести эти типы и господство развлекающегося слушателя из столь популярного понятия массовизации. Неважно, какие недостатки в нем – старые, а какие – новые: в развлекающемся слушателе массы не объединяются для восстания против культуры, которой их незаконно лишили. Их движение – это движение реактивное, диагностированное Фрейдом «недовольство культурой», направленное против нее. В нем, как и почти в каждом типе, таится, пусть даже самый незначительный, потенциал к улучшению, жажда и возможность достойного отношения к музыке, к искусству вообще. Конечно, было бы опрометчиво без обиняков отождествлять такое отношение к искусству с неискаженным отношением к реальности. Антагонистическое состояние целого выражается в том, что даже правильные в музыкальном плане способы отношения из-за своего положения в целом, по крайней мере, чреваты фатальными последствиями. Всё, что делается, неверно. Слушатель-эксперт, по-видимому, как никогда прежде, нуждается в специализации, и пропорциональное сокращение численности типа хорошего слушателя – в случае если оно подтвердится – является следствием этой специализации. Но она часто покупается ценой тяжелых нарушений в отношениях с реальностью, невротических и даже психотических деформаций. Сколь необязательны они, вопреки старомодному девизу о гении и безумстве, для серьезной музыкальности, столь же часто обыденный опыт замечает эти дефекты у высококвалифицированных музыкантов. Конечно же, тот факт, что многие из них оказываются наивными и недалекими вплоть до полной дезориентации и ложной псевдоориентации, когда им задают вопросы, выходящие за рамки их профессиональной сферы, не случаен, но является следствием специализации как таковой. Адекватное музыкальное сознание само по себе вовсе не предполагает адекватного художественного сознания вообще. Специализация охватывает отношения с самыми разными медиа; так, одна группа молодых художников, сформировавшихся как авангардисты, изображала из себя фанатов джаза, не осознавая различия в уровнях. Случаи такой дезинтеграции, конечно, заставляют усомниться, насколько прогрессивны кажущиеся таковыми намерения. Ввиду подобных затруднений нельзя читать проповеди никому из миллионов запуганных, затравленных, подавленных людей, требуя что-то понимать в музыке или хотя бы интересоваться ею. Свобода не слушать связана с тем аспектом человеческого достоинства, что культуру перестают взваливать на человека как бремя. Тот, кто умиротворенно смотрит в небо, может оказаться ближе к истине, чем тот, кто правильно слушает «Героическую симфонию»[39]. Однако отказ людей от культуры заставляет задуматься о том, что культура отвернулась от людей, и о том, во что людей превратил мир. Противоречие между свободой в отношении искусства и мрачными диагнозами об использовании этой свободы – это противоречие коренится в реальности, а не только в сознании, которое анализирует ее, чтобы хоть сколько-то способствовать ее изменению.
