На том берегу я свёл ослика с лодки и низко поклонившись, ещё раз поблагодарил перевозчика, затем пошёл вверх. Город я не знал, был здесь впервые, и потому держал в памяти лишь то, что говорил Абу Яхья. От пристани мне нужно было подниматься узкими улочками на холм, так я сразу увижу медресе, обращённое к бухте. Улочки и правда шли в гору, тесные, кривые, с нависающими вторыми этажами, так что небо виднелось под ними лишь узкой полосой, а навстречу и мимо меня спешили люди, и чем выше я поднимался, тем чаще попадались студенты: с книгами, со свитками, по двое и по трое, пока сам их поток не привёл меня туда, куда было нужно.

Медресе Зейрек стояло на склоне, но я сразу понял, что его никто не построил таким, а лишь переделал. Тяжёлое, старое здание с низкими куполами и кладкой, какую османы не клали, было в прошлом православным храмом, переделанным под новую веру, как и весь этот Город, обративший кресты в полумесяцы за каких-то двенадцать лет.

Подведя ослика ближе, я увидел, что часть студентов уже выстроились вдоль стены медресе в неровную очередь, переговариваясь и поглядывая на меня и на моего навьюченного ослика, а чуть в стороне, заложив руки за спину, стоял главный наставник и наблюдал. Я подвёл Панурга ближе и поклонился Молле Зейреку.

— Ас-саляму алейкум, господин наставник. Не желаете ли первым попробовать то, что мы приготовили сегодня для ваших студентов?

— Ва алейкум ас-салям, — отозвался он, и в глазах его мелькнуло одобрение, что я предложил первому ему, — что же давай, попробую.

Помогать мне пока было некому, я был тут впервые, так что тяжёлые кувшины снимал с ослика сам, придерживая бок, будто рёбра ещё не зажили до конца, и расставлял всё на расстеленной холстине: похлёбку, плов, кофе. Потом достал из корзины две миски и стаканчик, и тут наставник, до того смотревший спокойно на мои приготовления, перевёл взгляд на посуду в моих руках. Я наложил ему похлёбки, плова, налил в стаканчик кофе и с поклоном подал.

Он взял сначала только миску с пловом и стал её внимательно рассматривать.

— Отчего посуда такая простая? — чуть пренебрежительно поинтересовался он, разглядывая грубые, едва оттиснутые клейма.

— Она одноразовая, господин, — спокойно ответил я, — поел и можно выбросить или разбить, мыть её не нужно.

Брови его высоко поднялись, и он по-новому взглянул на миску в своих руках.

— Выбросить целую посуду? К чему такая роскошь?

— Не роскошь, господин, а вара, — продолжил я говорить уверенно и спокойно, чтобы он видел, что это не моя внезапная придумка, а осознанный шаг вакфа выбрать именно такую посуду для студентов, — благочестивая осторожность. Разве не сказано, что дозволенное ясно и запретное ясно, а между ними находится сомнительное, и кто остерегается сомнительного, тот оберегает свою веру. К этой плошке не прикасались чужие руки и губы, в её чистоте нет и тени сомнения. Отец посчитал, что не подобает тому, кто учит Книгу, есть из посуды, о которой пришлось бы гадать, чиста она или нет.

Наставник удивлённо посмотрел на меня дольше, чем смотрел до сих пор, и я понял, что удивил его сильнее, чем рассчитывал.

— Неожиданно, — только и сказал он, но в голосе уже не было насмешки, а что-то вроде скрытого уважения.

Он попробовал похлёбку, потом плов, и по лицу было видно, что и то и другое ему понравилось, вот только кофе он пригубил осторожно, подержал во рту, поморщился от горечи, отпил ещё немного, но допивать не стал и тихо выплеснул остаток на землю.

— Еда хороша, — вынес он вердикт, возвращая посуду несмотря на то, что я ему сказал про неё, — можешь кормить остальных.

С этими словами он отошёл к стене, а ко мне сразу придвинулась очередь из голодных ртов.

Студенты совершенно точно были голодны, так что получая порции, все благодарили, кто-то даже пытался заговорить со мной, по-османски, на что я делал вид что не понимаю их и отвечал только на арабском, а сам сделал самое простодушное лицо, какое только умел, и разводил руками с поварёшкой в правой и одной из крышек кувшинов в левой.

— Простите, не понимаю, чтобы говорите. Я не местный, по-вашему, не говорю.

Они смеялись, кто-то перевёл другим, но смех быстро сменился удивлением, потому что арабский, на котором я с ними говорил, был чище и свободнее, чем у них самих, у тех, кто грыз его по книгам на уроках, и я видел, как они удивлённо переглядываются. Я же только улыбался простодушно и накладывал им похлёбку и плов, наливал кофе, и дело пошло, после первого десятка, когда стало понятно и как мне накладывать им быстрее и как им стоять, чтобы не задерживать остальных.

Кофе они пробовали по-разному: кто отхлёбывал и морщился, не понимая, что за горькое питьё им суют, кто-то допивал через силу, потому что я сказал, что лекарство и не может быть сладким, но зато оно бодрит ум и гонит сон, но были те, кто распробовал, те тянулись обратно, спрашивая, можно ли налить им ещё. Я неизменно отвечал, что лекарство положено пить только по маленькому стаканчику, не больше, и что завтра я приеду снова, и видел, как это «завтра будет снова» оседает у них в головах вернее любого урока.

Проблемы начались только тогда, когда по очереди прошёл слух, что миски и стаканчики на один раз и держать их после еды не нужно. Тут же кто-то, кто уже поел, потехи ради, запустил пустой стаканчик в товарища, тот ответил, и над двором тут же полетела, разбиваясь о камни, дармовая посуда, пока Молла Зейрек не нахмурился и не прикрикнул на развеселившихся молодых людей. Загонять внутрь он никого не стал, но заставил тех, кто кидался, собрать все черепки до последнего и вынести их в яму, чтобы следующий раз неповадно было превращать двор мечети в свалку, и потом ещё сам проследил, чтобы убрали всё до камешка.

Я раздал последнее, и пока грузил пустые кувшины обратно на Панурга, снова сам, держась за бок, поймал на себе взгляд наставника. Он смотрел уже спокойно, как человек, убедившийся, что обещанное было исполнено в точности. Я понял, что завтра он, скорее всего сам и выходить не станет, доверившись, что всё пройдёт, как и сегодня.

Кое-кто из студентов, чья одежда была очень бедна, не спешили на урок, а предлагали мне помочь, погрузить кувшины, я не стал отказывался, потому что завтра, и послезавтра, и через неделю я снова буду тут, и чужая помощь с тяжёлой поклажей мне точно не помешает.

Он увидел, что я тоже на него смотрю, улыбнулся мне и кивнул, на что я низко ему поклонился, потом взял Панурга под уздечку и пошёл в обратный путь. На переправе я нашёл именно того турка, который меня сюда привёз, и молча вручил ему деньги на переправу обратно. Он всё понял без слов, поскольку если с едой, я выполнял благое дело, то вот обратно, ехал уже по своим нуждам, так что, взяв с меня деньги он повёз меня обратно.

— Как вас зовут, добрый человек? — обратился я к нему, когда мы прибыли на пристань Галаты у начала арабского квартала.

— Все зовут меня кайыкчи Хызыр, парень, — улыбнулся он.

— Если примерно в это время вы будете на той стороне, дождитесь меня Хызыр уста, я поеду только с вами, — с лёгкой улыбкой поклонился ему я и пошёл в сторону дома, поскольку нужно было решить с Абу Яхья, мучающий меня с самого утра вопрос со штампами.

Спрятав один стаканчик до вечера, я дождался, когда грек-аптекарь уйдет, и позвал Абу Яхья поговорить.

— У нас проблема, — я достал стакан и протянул его ему.

— Не видно знаки, — тут же безошибочно определил он.

— Завтра отправитесь к лучшему ювелиру, закажите у него одну матрицу с тремя глубокими, хорошо вырезанными штампами, — попросил я его, — нашего вакфа побольше, слева и справа гончара и постоялого двора поменьше.

— Этого всё равно будет мало, — он показал мне на грубую глину, — всё равно штамп, даже хороший, едва будет тут виден.

— Как будет готов штемпель, — я покивал, признавая его правоту, — возьмите Хаджи Ильяса и вместе сходите к гончару. Дайте в руки Дауд аль-Багдади штемпель и попросите совета, как сделать так, чтобы все три штампа, было лучше видно.