Султан долго смотрел на визиря, и в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь далёким шумом города за окном.

— Может, и рассчитал, — сказал наконец Мехмед, и в голосе его была усталая твёрдость человека, привыкшего выбирать между не безопасным, и опасным, а между опасным и очень опасным, — но я не могу держать флот в гавани, и оставлять при этом торговлю без защиты.

В комнате ненадолго повисло молчание и затем Мехмед рукой, словно мечом рубанул воздух.

— Караваны из Константинополя пойдут под охраной, я так сказал! А ты, Махмуд-паша, подними всех наших осведомителей и найди мне этого Иньиго де Мендоса. Я хочу знать, где он, потому что там, где он, там и будет настоящий удар, а не там, куда пойдут его корабли.

Визирь склонился в глубоком поклоне, понимая, что спорить дальше с султаном, просто бессмысленно.

— Я разошлю людей, государь. Если его увидят, мы первые будем знать, где он.

— Узнай, — тихо произнёс султан, вновь поворачиваясь к окну, — и да поможет нам Аллах.

5 апреля 1465 A. D., Галата, Османская империя

— Отец! Я ушёл с друзьями! — крик сына, закончившего всю домашнюю работу, приготовившего еду и покормившего ослика, раздался очень громко, так что он улыбнулся и кивнул, показывая, что услышал.

— «Сына? — изумился он сам себе, ловя себя на мысли, что думает о маркизе де Мендосе, словно о родном ребёнке».

Хотя с другой стороны, что тут было странного, если вдалеке от семьи, друзей и любимых внуков, он чувствовал себя абсолютно одиноко, пока не приплыл Иньиго, который мгновенно и так сильно врос в роль его заботливого и трудолюбивого сына, что сам Абу Яхья иногда забывал, кто он ему на самом деле.

Всегда покорный, с заботливым взглядом, всегда подкладывающий лучшие куски, нарезанные так, как он любил, даже фрукты и то, были всегда в небольшом количестве для него вымыты и нарезаны, так что когда он приходил, устав от дел, было чем полакомиться.

Абу Яхья покачал головой, видя как тот, со своими новыми друзьями, веселясь и обсуждая каких-то генуэзских девушек, уходит озорничать или проказничать, или вообще украсть то, что плохо лежит. После той драки, о которой Иньиго никому не рассказал, и следовательно никого из тех парней, кто его избил не наказали, они сами пришли к нему мириться, сказав, что такого храброго человека они бы с радостью взяли в свою ремесленную ватагу.

Он согласился сразу и вот Абу Яхья видел, как от дома отходит обычный подросток, такой же, как и все остальные. Вот только….

Здесь холод пронёсся по его спине, вот только он один знал, кто этот человек и на что он способен. Он уже не раз и не два волновался, не зря ли согласился сюда приехать, не зря ли решил бросить семью, но смотря на человека, который после сотен слуг, роскошной жизни и тысяч людей, которые ему служат, мог так легко мыть полы, чистить рыбу и заботливо нарезать ему фрукты, то собственное нытьё на плохую жизнь вдали от дома, казалось ему постыдным. У него всё время был теперь перед глазами человек, который лёгким движением руки, ради своей цели, ради своих устремлений, отбросил всё, что у него было и это вызывало у купца одновременную смесь страха, тревоги и восхищения.

Сила воли человека, одно неверное решение и один неверный взгляд которого могли стоить ему головы, поражала и пугала одновременно. Если он сам иногда забывался, обращаясь к нему как к собственному сыну, на миг забывая, что это всё притворство, это говорило о многом.

Покачав головой, он пошёл в свою комнату, где конечно же лежали, заботливо нарезанные фрукты.

Открыв запертую входную дверь ключом, я на цыпочках поднялся в свою комнату, чтобы не разбудить купца и с удивлением увидел, что в его комнате горит свеча. Удивившись, я постучал, услышав усталое.

— Входи.

Зайдя внутрь, я увидел, что он сидит на полу, на коврике и молится.

— Что-то случилось, отец? — удивился я, зная сколько сейчас времени.

На меня поднялся усталый взгляд человека, который меня немного напугал.

— Отец?

— Синьор Иньиго, — нарушая всю условленную маскировку, сказал он, обращаясь ко мне, — кто мы друг другу? Я, кажется, начал терять нить реальности.

Я тяжело вздохнул, пошёл к нему и обняв, сел рядом.

— Господин Абу Яхья Ибрахим аль-Андалуси аль-Тарабулуси, — обратился я к нему по полному имени, — если вы думаете, что каждый день называя вас отцом, я остаюсь с холодной головой, то вы слишком хорошо обо мне думаете. Для меня это тоже, внезапно, оказалось серьёзным испытанием.

Старик удивлённо на меня посмотрел, и не стал разрывать объятий.

— Это правда? — с тревогой спросил он.

— Конечно, — и тут я не врал, нельзя было нацепить на себя маску, гася даже свой внутренний голос, оставшись при этом отстранённым от происходящего, — я думал сказать вам об этом позже, но раз мы начали говорить сейчас, то я решил дать вам ещё долю в той Кампании, ради которой всё это затеялось.

— Кампании? — удивился он, — я думал мы здесь ради кофе.

— И это тоже, — хмыкнул я, — но я даю вам долю как своему капитану, поскольку вы подвергаете себя риску наравне со мной, а это очень достойно, и я это ценю.

Я поцеловал его в лоб и затем разорвав объятья, встал.

— Ложитесь спать, отец, — вернул я на лицо привычную маску, — вам завтра рано вставать.

Абу Яхья задумчиво на меня посмотрел и ответил, лишь с лёгкой запинкой.

— Хорошо…сынок.

Улыбнувшись ему, я вышел, размышляя, что носить уж слишком реальные маски, бывает очень опасно прежде всего для самого себя.

7 апреля 1465 A. D., Галата, Османская империя

Рыть погреб я якобы ещё не мог, из-за сломанных рёбер, а это проклятая регенерация, в которую я вложил столько духовной энергии, что хватило бы на тридцать тысяч баллов, работала очень медленно. Если быть совсем уж точным, то да, она заживляла мои раны быстрее, чем это происходило бы естественным образом, но я не понимал почему вложив духовную энергию монеты вне категории, и потратив монету донора самого навыка «Регенерация», я получил такой посредственный результат.

Отвлекаясь от рёбер, которые у меня почти зажили, как и пальцы, но я всё ещё носил повязки для вида, я вернулся к делам насущным. Как это было ни странно, но именно знакомство с местными подростками и молодыми людьми восемнадцати лет, дало мне столько информации, какую не дали бы и годы осторожных выспрашиваний. Мне доверяли, я за весьма короткий срок стал своим, даже поучаствовав в паре драк квартал на квартал, я лишь отказываясь вместе с ними воровать, чтобы не попасться на глаза страже, так что любую интересующую меня информацию я получал из первых рук, не привлекая к себе никакого внимания. Мне стоило только угостить человека щербетом и едой, как тут же на меня высыпали тонну интересующей меня информации, мне даже ничего придумывать не нужно было, поскольку я был новеньким в Галате и мой интерес к происходящим тут делам был всем понятен.

Главное, что мне стало кристально понятно, что Абу Яхья не преувеличивал, говоря, что с кофеем будет всё сложно. По факту так и оказалось, даже внутри Галаты имелись свои цеха, свои торговцы, которые не сильно были рады пускать кого-то на давно поделённый рынок, так что то, что он день от дня с помощью грека-аптекаря и постоянных бакшишей кадию нашего района, всевозможным проверяющим и врачам-туркам, всё ближе был к получению двух важных документов, о признании с одной стороны кофия, как лекарства от головных болей и очищения разума и второе, что с помощью пока только одного суфийского ордена мы получали заключение, что его питьё не харам. Позже нужно будет, конечно, заручиться таким же письмом от самого уважаемого в Городе ордена, но пока этого было достаточно, поскольку я уже понял, как дальше мы будем делать свой бизнес. Напрямую тут пойти было нельзя, так что как настоящие герои мы с ним пойдём в обход, долгим и тернистым путём. Оставалось только дождаться, когда нам выдадут разрешения, поскольку без них ничего вообще делать было нельзя.