— Всему своё время синьоры, — завершил встречу граф Латаса, — спасибо, что выслушали меня.

По знаку Великого магистра все стали расходиться, и не было ни одного человека, который был бы доволен тем, что услышал, ну если только сам граф, который в отличие от этих людей, перечитав все наставления, оставленные ему Иньиго, капельку проникся масштабом и размахом им задуманного.

Поскольку фраза, которую он выбрал для пиратов: — «Это наше море и наша добыча», по всей видимости относилась не только к ним.

Вставая из-за стола и забирая свои листы под тяжёлым взглядом Великого магистра, он поклонился ему и пошёл к себе, поскольку вот кто уж точно не покинет стен этой крепости, так это он сам. Проклятый друг выдал ему роль координатора и бухгалтера всей кампании, хотя конечно основную работу будут вести венецианцы, которые огромной толпой прибыли на остров по их ранней договорённости между дожем и Иньиго и только ждали отмашки, когда можно будет забирать и пересчитывать награбленное.

— Во что же ты нас всех втянул, мелкий прохвост, — качая головой, Сергио пошёл опять закапываться в бумажки, но вот в его покоях ждал сюрприз, который увидеть он здесь ну никак не ожидал.

— Мастер Фиораванти? — изумился он, поскольку тот должен был работать на монетном дворе в Аликанте, а не сидеть в его комнате на Родосе, — вы что тут делаете?

Старый мастер развёл руками.

— Барон Форментерский сказал, что вы мне об этом скажете, ваше сиятельство, — улыбнулся он, видя реакцию графа Латаса.

— Да? — удивился тот, — почему?

Мастер достал запечатанный и зашитый со всех сторон кожаный пакет, и протянул его графу.

— Синьор Бернард сказал, что это остатки инструкций синьора Иньиго, которые он для вас оставил.

Схватившись за голову от бесконечных тайн и перестраховок, которые устраивал Иньиго даже собственным верным людям, он достал кинжал, вспорол швы и погрузился в чтение, поскольку нужно было понять, что ещё он должен был сделать и причём тут вообще Аристотель Фиораванти.

— Тут говориться, вы прибыли с литейщиками, — наконец он поднял взгляд на спокойно ожидающего его мастера, и тот кивнул.

— Собрал лучших литейщиков колоколов, кого нашёл и кто согласился за большие деньги временно перебраться на Родос.

Граф Латаса ткнул пальцем в листки.

— Здесь говорится, что мы должны все захваченные пушки осман, отдавать вам, для переплавки, и приоритетная цель сманить тех, кто льёт им пушки из европейских мастеров, перекупая их. Вы знаете зачем?

Мастер Аристотель Фиораванти кивнул.

— Это мне известно, — улыбнулся он, — вы видели на носу фуст те свинцовые тяжёлые чушки, которые у всех вызывают много вопросов?

У графа Латаса расширились глаза, и пришло понимание.

— Синьор Бернард передал мне чертежи, синьора Иньиго, как правильно лить и затем установить отлитые пушки на эти места и как подготовить команду пушкарей. Сами чушки будут использованы для ядер, как первичный боезапас, пока мы не начнём делать свинцовые с железным сердечником внутри. Ну по крайней мере именно такие инструкции я получил от барона Форментерского, которому их оставил синьор Иньиго.

Сергио простонал, если он об этом скажет рыцарям, и без того недовольным завесой тайны, они точно взбесятся, поскольку если ещё к бесполезному свинцовому грузу на носе фуст, они уже как-то привыкли, то установка вместо них неизвестных орудий, точно вызовет тотальное неудовольствие.

Тяжело вздохнув, он перевёл взгляд на мастера, который сидел с лёгкой улыбкой, поскольку его дело было простое, делать то, что сказал маркиз де Мендоса.

— В общем, мастер запомните для начала главное, маркиз де Мендоса — это я, — ошарашил мастера граф Латаса, видя как улыбка пропадает с губ Аристотеля Фиораванти и расширяются его глаза.

— И я проведу вам небольшую лекцию о том, что можно говорить, а о чём для собственной безопасности лучше молчать, — вздохнул Сергио понимая, какую ещё проблему на него только что свалил Иньиго.

28 марта 1465 A. D., Константинополь, Новый дворец, Османская империя

Великий визирь не стал дожидаться, пока его позовут, а вошёл в покои султана сразу, как только ему открыли двери, поскольку весть, которую он принёс, была серьёзной. Мехмед II, увидев его лицо, отложил в сторону бумаги, которые он читал, и медленно поднялся из-за стола, понимая без слов, что год ожидания наконец подошёл к концу.

— Они вышли, — произнёс султан, и это был не вопрос.

— Да, повелитель, — склонился перед повелителем Махмуд-паша, — сегодня на рассвете мне передали с голубем весточку от наших людей на островах, что корабли начали покидать Родос. Причём не все разом, а группами, расходясь по разным направлениям, так что гавань, в которой всю зиму было не протолкнуться, на момент отправки птицы опустела уже наполовину.

Мехмед подошёл к карте, той самой, над которой просидел не один вечер, и его пальцы легли на маленький остров у самого края анатолийского берега, который он знал даже лучше собственных земель, поскольку именно он был постоянным источником проблем и беспокойства для его государства.

— Известно куда? — поинтересовался он.

— Этого я пока сказать не могу, государь, — честно ответил визирь, — всё держится в строжайшей тайне, и даже сами моряки не знают, куда они пойдут. Всё что известно, корабли вышли в море, разошлись, и мои люди потеряли их прежде, чем успели понять направление, поскольку угнаться за ними не может ни одно судно, какое у нас есть.

Султан некоторое время молчал, глядя на карту так, будто хотел силой взгляда вытянуть из неё ответ.

— Год, — наконец задумчиво произнёс Мехмед, в голосе которого была только одна холодная задумчивость, — и даже больше, мы смотрели на этот остров и считали их корабли. Ты помнишь, что ты сказал мне тогда, в первую зиму? Что если зверь попробовал кровь, остановить его будет уже нельзя.

— Помню, повелитель, — поклонился великий визирь.

— Махмуд-паша, наши корабли готовы? Те, что я велел строить?

Визирь чуть помедлил, поскольку понимал, что от его слов сейчас зависит решение, которое султан примет в следующую минуту.

— Готовы, государь. Я заказывал отдельно от основного заказа, лёгкие и быстрые суда, о каких нам приходили вести с Магриба, их команды учились, все капитаны опытные, и я возлагаю на них большую надежду.

Султан отошёл от карты и приблизился к окну, за которым лежал его город, спускавшийся к воде Золотого Рога, и долго смотрел на корабли, стоявшие у причалов, на дым, поднимавшийся над кварталами, на всё то, что он взял силой и теперь держал в руке.

— Купеческие караваны, — произнёс он, не оборачиваясь, — они готовы?

— Со дня на день должны выходить, государь, первые после зимы. Зерно, лес, ткани, всё, что ждало открытия навигации и не может ждать дольше. Купцы и так начали роптать, что никого не выпускаем поодиночке, заставляя ждать, когда соберётся хотя бы шесть кораблей, для которых мы обещали выделить охрану.

Мехмед повернулся и его лицо было спокойно.

— Выпускай все имеющиеся у нас лёгкие корабли в море, — приказал он, — а также все суда, что мы построили, для охраны, пусть идут с караванами. Я не дам этому человеку того, чего он ждёт, чтобы наши купцы вышли в море беззащитными, как вышли мамлюкские, и чтобы он перехватывал их, лишая нас торговли. Пусть видит, что у наших берегов его встретят небезоружные торговцы. Караваны пойдут под охраной, и охрана эта будет такой, какой раньше ни у кого прежде не было.

— Это разумно, повелитель, — произнёс Махмуд-паша, но в голосе его, прозвучала тень сомнения, которую султан уловил мгновенно.

— Но? — Мехмед поднял на него взгляд, — говори паша, я не для того держу тебя при себе, чтобы ты всё время соглашался со мной.

— Но мы выпускаем в море всё разом, в один сезон, не оставляя ничего в запасе, — осторожно произнёс визирь, — если он не тронет караваны, а ударит в другом месте, наши лучшие суда будут далеко, рассеяны по морю, и собрать их быстро мы не сможем. Я не говорю, что это неверно, повелитель, я говорю лишь, что человек, который дважды взял Александрию, мог рассчитать и это.