Два коротких блика и один длинный — я здесь, свои. Были и другие сигналы: иду к тебе, иди ко мне, уходим. Эту азбуку знали все мои стрелки с курсов, а Гришку с Алиёй я потом натаскал до полного автоматизма.

И вот теперь я поймал низкое солнце и мигнул в сторону траншей. Два коротких, длинный.

Тишина. Ничего.

Мигнул ещё раз.

И тут из траншей блеснуло в ответ. Блик, блик, длинная искра следом, а затем ещё серия. Иду к тебе.

Я удивился. Сигнал был мой, из нашей азбуки, но что-то не сходилось. Гришка с Алиёй сейчас не здесь работают. Да и не их это снайперский почерк. Нет, отработали бы они не хуже, может, даже и лучше, но это были не они. В этом я почему-то не сомневался.

Тогда кто? Кроме них эту азбуку знали только…

Я выбрался из конторы с тыльной стороны и пошёл навстречу, забирая крюком к нашим позициям, чтобы не высовываться на открытое место. Спрыгнул в разбитую, полузаваленную траншею, пригнулся и двинулся по ней.

Через несколько минут впереди показались две фигуры. Шли тоже пригнувшись, одна за другой. Я присмотрелся и невольно остановился.

Ба! Вот это встреча!

— Товарищ инструктор! — передний сразу узнал меня. В голосе у него было столько радости, будто увидел родного брата. — Ничего себе! Так это мы с вами сейчас немцам прикурить дали⁈

Это был один из лучших моих учеников из Цыганской Зари. Левша, он же Тимоха. Та же хитрая физиономия, только теперь обветренная и потемневшая. На плече мосинка со снайперским прицелом.

Он разглядел мои петлицы и удивлённо присвистнул:

— Товарищ сержант! Ого. Вы уже сержант.

— А ты, я гляжу, уже снайпер.

Мы стиснули друг другу руки так, что у обоих хрустнуло.

— А то! — просиял Тимоха и кивнул на своего спутника. — И вот, молодого натаскиваю. Из роты мне дали. Глазастый, стреляет — дай бог каждому.

Молодой незнакомый парнишка лет девятнадцати стоял позади с мосинкой, на которой виднелся длинный старый прицел, ещё довоенный ПЕ. Он глядел на меня широко раскрытыми глазами и молчал.

Я глянул на винтовку левши. Ложа у неё была вся в мелких аккуратных зарубках, рядок к рядку. У каждого снайпера свои методы учета. У меня звёзды, у Тимохи вот зарубки.

— Времени ты не терял, — сказал я. — Сколько?

— Да пока не так много. Двадцать чертей набил. — Тимоха шмыгнул носом точь-в-точь как тогда, на курсах. — Это подтверждённых двадцать, которые мне в счёт пошли. Так-то больше положил, только в наступлении или обороне половину не запишешь. Поди потом докажи, чья пуля.

— Всё верно, так и должно быть, в зачет снайперу идут только те, что на вылазке, а не в общем бою, — кивнул я. — Только ты не прибедняйся. Двадцать фрицев, великолепный результат.

— Стараемся, — Он вдруг вспомнил и расплылся. — А ещё же наш с курсов, с перевязанной шеей, Архип, помните? Он в соседнем полку, на том участке. Тоже снайпером служит. Мы с ним через связистов перекликаемся, у кого счёт больше. Он, паразит, не отстаёт.

У меня в груди потеплело, да так, что и мороз ноябрьский куда-то делся. Не зря я тогда стрельбище за госпиталем организовал, занятия, все эти тренировки с дыханием, выдержкой, маскировкой. Тимоху когда-то учил, а теперь он сам таскает за собой молодого и передаёт дальше всё, чему научился. Один выучился — потом научил второго, тот со временем научит третьего. Вот так оно и должно работать. Так и рождается снайперское движение.

— Молодец, Тимофей! А зеркальце ты, выходит, не забыл.

— Обижаете, товарищ сержант. — Он похлопал себя по нагрудному карману. — Как вы учили. Я и молодому уже вдолбил. — Он прищурился и понизил голос. — А про вас, между прочим, слава ходит. Все говорят: есть, мол, Призрак Сталинграда, немцев щёлкает на раз, генерала ихнего убил.

— Преувеличивают, — усмехнулся я. — Не генерала. Полковника.

— Ну, значит, генерал за вами, — серьёзно сказал Тимоха. — Раз народ говорит, надо оправдывать.

— Уговорил. Запишу в план.

Мы посмеялись, поговорили ещё, стоя в мёрзлой траншее, пока молодой хлопал глазами, не отводя от меня взгляда. Я рассказал, куда метил «ишак» и что на острове том пополнение и госпиталь. Тимоха присвистнул. Потом мы ещё раз пожали друг другу руки и разошлись. Им в свою сторону, к своему полку, мне в свою.

Я шёл по траншее к берегу и невольно улыбался. Где-то по Сталинграду уже работали мои бывшие курсанты.

Пусть трясутся немцы. Дальше будет только хуже. Им, не нам.

Окно, через которое был убит снайперской пулей полковник Лангенау, плотно занавесили. Лейтенант Юнг, новый адъютант и делопроизводитель, носивший пенсне на зажиме-прищепке, советовал и вовсе перебраться в подвал. Альберт фон Лангенау выслушал его со скучающим лицом.

— Я буду работать в кабинете отца, Юнг. Стол от окна отодвиньте на шаг, штору не открывать ни при каких обстоятельствах. Если их Призрак ещё где-то рядом, я его не боюсь. Надеюсь, он попробует ещё раз.

Отцовские вещи он собрал и уложил в его походный сундук.

В полдень снова вошёл Юнг и щёлкнул каблуками. Вечно топорщившиеся его волосы дрогнули при этом черной волной.

— Герр обер-лейтенант, пакет из штаба дивизии.

Альберт вскрыл пакет ножом для бумаг и прочёл содержимое. Потом прочёл второй раз. Уголки губ у него поползли вверх. В связи с гибелью оберста фон Лангенау обер-лейтенанту Альберту фон Лангенау временно поручается командование штурмовой группой. До прибытия вновь назначенного командира.

До прибытия. Альберт понимал, что это означает. За два дня масштабного, долгожданного наступления армия потеряла офицеров столько же, сколько за месяц позиционных боёв. Теперь ротами командовали фельдфебели, взводами — унтер-офицеры. Командира для потрёпанной штурмовой группы дивизии взять тем более было неоткуда. Так что быстро нового не пришлют. А вчера дивизии пришла телефонограмма из Харькова: оберст-лейтенант Рейнгардт выражал соболезнования. Дядя Генрих не забывал друзей.

Альберт задумался. После наступления отец обещал отослать его в тыл, но выполнить обещание он, конечно, не успел. Отец теперь лежал на военном кладбище в Городище, под свежим крестом, сколоченным из досок снарядного ящика. Таких полей с крестами становилось все больше.

— Юнг, — сказал Альберт. — Через час собрать ко мне командиров рот и взводов. Всех, кто остался.

В кабинет набилось одиннадцать человек. Гауптман Фосс, единственный уцелевший ротный в капитанском чине, два лейтенанта, остальные — фельдфебели и унтер-офицеры. Они выстроились вдоль стены, небритые и измученные, пристраивая поудачнее намозоленные пальцы в сапогах, покрытых окопной грязью. От шинелей в тепле поднимался пар.

Альберт вышел к висящей на стене карте. Он был выше любого из подчиненных на полголовы и смотрел на каждого чуть свысока — отнюдь не только из-за роста.

— Господа, — Альберт обвёл пронзающим взглядом присутствующих. — Приказом командира дивизии я вступил во временное командование штурмовой группой Лангенау. Кто-то из вас сейчас думает, что обер-лейтенант слишком молод для такой должности. Но я вас сразу разуверю. Я сделаю всё, чтобы продолжить и развить кампанию отца. Вы в этом скоро убедитесь. С вами я закончу то, что начал мой отец.

Альберт еле заметно улыбнулся. Он повернулся к карте и положил ладонь на голубую ленту реки.

— Волга. Посмотрите на неё. Сейчас по ней идёт лёд. Русские пароходы и баржи стоят на приколе. Враги вынуждены есть мертвую конину и варить ремни. На нашем участке у них осталось триста метров тыла, дальше лишь река. Фюрер сказал в Мюнхене: время, которое потребуется на Сталинград, не имеет значения. Фюрер, как и всегда, прав. Но каждый лишний день, который эти русские проводят в своих норах, стоит Германии крови. Поэтому наша задача — закончить это как можно скорее.

Гауптман Фосс, рано облысевший и со спавшими за последние недели щеками, кашлянул.

— Разрешите, герр обер-лейтенант. Люди сражаются, этого у них не отнять. Но продовольствие приходит с задержками. Горячего нет, кухни отстают. Люди спрашивают…