Гарнизон Дома Потапова.

Сталинград.

7 ноября 1942 года'.

Он дочитал, и никто не сказал ни слова. Только Саян наклонил голову набок, подумал и уронил тихо:

— Правильно вышло.

— Теперь подписи, — сказал Прохоров. — Давайте, каждый за себя.

Лист пошёл по рукам. Прохоров расписался первым — быстро, привычно. Следом Коровин, потом Саян, Леший, остальные. Кто выводил фамилию старательно, кто ставил короткую роспись, кто, нахмурившись, долго возился с карандашом.

Ванька подписался одним из последних и передал лист дальше. Перевязанная с ночи рука за утро снова начала кровить: бинт у ладони потемнел, и на самом краю бумаги остался смазанный бурый отпечаток.

Ванька заметил его, хмыкнул:

— Во. И печать имеется.

Никто не засмеялся. И след вытирать, очищая бумагу для пересылки Главнокомандующему, тоже не стали.

Сашка посмотрел на бурый отпечаток, потом молча тронул пальцами свою повязку на плече. На бинте проступила кровь. Он прижал палец к бумаге рядом со своей фамилией.

Следом то же сделали ещё двое раненых. Под карандашными подписями остались тёмные неровные отметины. Лист вернулся к Прохорову.

Он медленно пробежал глазами фамилии и вдруг остановился.

— А Кузьма? — тихо спросил Ванька у него за плечом.

Никто не ответил.

Прохоров же снова положил лист на ящик, взял карандаш и под именами живых вписал ещё одно:

«Бабаев Кузьма. Подпись ставим за него».

Друзья! Если вам нравится книга, не забывайте ставить лайки. Для автора это поддержка и дополнительная мотивация писать историю ещё лучше. Спасибо!

Я очнулся, если только про такое вовсе можно так сказать. Сидел, привалившись к стене.

Сознание собиралось по частям, как после тяжёлого перепоя, и из ушей будто вату медленно вытягивали по клочку. Сначала услышал звуки. Где-то далеко погромыхивал бой, а ближе, рядом, бубнили два голоса. Потом я проморгался и в полумраке разглядел фигуры двоих. Сидели они за столом, что-то обсуждали.

Где я? Несколько долгих, растянутых мгновений ещё силился вспомнить, и память, наконец, вернулась. Бомбёжка, ударная волна, и меня накрыло землей.

Живой.

Я осторожно, не подавая виду, пошевелил ногами. Потом пальцами рук. Боялся, что не почувствую. Ногу ли, руку, хоть что-нибудь. Отними у снайпера конечность, и какой из него снайпер? Но нет. Руки целы, ноги тоже. А голова? Гудела и была словно чужая, в затылке тянула тупая боль, но я мыслил, я видел, я слышал. Значит, и голова в сносном состоянии. Так меня ещё не накрывало ни в этой жизни, ни в прошлой. И всё-таки главное: я выжил.

Только руки почему-то не расходились из-за спины.

Я потянул раз, другой. И до меня дошло. Руки-то связаны.

Я моргнул и, не поднимая головы, оглядел помещение. Хибара. Обычный домишко из окраинных слободок, где сплошь одноэтажная деревянная застройка, таких вокруг Сталинграда была тьма. Часть дома снесло, но эта половина, с печью, уцелела, и крыша над ней уцелела тоже. За разбитыми окнами стояли ранние сумерки. Долго же я провалялся.

Зрение теперь вернулось полностью, и я смог рассмотреть, что на грязном столе, куда через окна нанесло пыли, стояла бутыль с белесой жидкостью, заткнутая свёрнутым обрывком газеты. За столом действительно сидели двое.

Тот, что постарше, был в драной спецовке. Клочковатая сивая щетина, впалые щёки, раскрасневшаяся от выпитого морда и глаза с прищуром и хитрецой, всё время в движении. Второй, помоложе, лет двадцати, сидел вполоборота, и на рукаве у него белела повязка.

Такая же повязка была и у старшего.

Белые повязки и русская речь. Не санитары — это я понял сразу. Все мы знали, что немцы на занятой территории набирали себе помощников из местных и военнопленных. Одни шли в «хиви»: таскали боеприпасы, возили грузы, копали, работали при обозах и частях. Других брали во вспомогательную полицию — следить за населением, охранять, участвовать в облавах и поддерживать немецкий порядок. Таким выдавали белые повязки, а некоторым и оружие. Для меня все они назывались одним словом — полицаи.

Похоже, эти двое были из последних. Значит они меня и откопали, и уволокли в тихие мёртвые кварталы.

— Пить, — проговорил я.

Горло будто солью посыпали.

— О! Очнулся, соколик! — обрадовался старший.

— Батя, гля! — вскинулся молодой. — А крепкий оказался. Я думал, копыта откинет фраерок.

— Да какой он тебе фраерок, Митька, — участливо оскалился старший. — Снайпер это красный. Как пить дать снайпер. Смотри, какая винтовка!

И он поднял со стола мою «Светку».

— С трубкой, — закивал Митька.

— Балда! Это прицел такой, специальный, снайперский.

Старший повертел мое оружие в грязных лапах, поцокал языком, потрогал пальцем оптику. Винтовка и без того была вся в земле после бомбежки, а теперь по ней ещё елозили эти узловатые пальцы, и от этого почему-то до того противно стало, будто чужой мужик трогает за подбородок твою жену.

— Ну, чего молчишь? — Старший вытащил откуда-то помятую фляжку, подошёл, поднёс к моим губам и тут же отвёл, не дав отхлебнуть. — Пить, говоришь, хочешь? Говори, кто таков. А то не дам.

Отпираться смысла не было. Кто я, они и так поняли по винтовке. А вот вода была мне нужна. Без воды не будет сил, а без сил не будет и попытки.

— А то не видишь… Снайпер, — сказал я. — А вы, гляжу, мужички, под немцем ходите.

— Заткнись! — Молодой хлопнул кулаком по столу.

Он тоже был хмельной, и лицо, как и у отца, постепенно налилось краснотой. Сидят, значит, поимку мою празднуют.

— Мы-то хоть под немцем, зато живые, — скривился старший. — А вот ты им интересен будешь. Снайперов и партизан они не любят. Такие в плену долго не засиживаются. Болтаться тебе в петле.

— Сперва-то ещё посидит! — влез Митька. — Допрашивать будут крепко, это уж точно. Ты глянь, сколько у него звёзд на прикладе! Это что?

— Это он счет ведет, — ответил старший и принялся считать, тыкая пальцем:

— Раз, два… пятнадцать! Пятнадцать наших, выходит, положил, гад!

«Наших». Ишь ты.

Было им, дуракам, невдомёк, что счёт мой давно перевалил за сотню. Звёзды на прикладе я рисовал масляной краской, красным цветом, и счет обозначал по-своему — у каждого снайпера свой способ учета, единого порядка тут нет. Маленькая звёздочка шла за одного убитого, большая за десяток. Как только маленьких набиралось десять, я соскабливал девять из них кончиком ножа, а вместо десятой поверх рисовал большую.

Старший, наконец, дал мне напиться. Вода была тёплая, отдавала кислым, но казалось, слаще её я давно ничего не пил.

— Меня, чтоб знал, Поликарпом звать, — сказал он, завинчивая фляжку. — А твоё имя мне без надобности, его у тебя немцы спросят. Я назвался, чтоб ты знал, кто тебя сюда подцепил. Целого снайпера изловил!

Я хмыкнул.

— Изловил он. Откопали оглушённого, вот и весь подвиг.

— А это, паря, как рассказать. — Поликарп подмигнул. — Немцам мы задвинем, что взяли тебя тёпленьким прямо на лёжке. Когда ты по ним стрелял. Вот стемнеет, и двинемся с тобой. До комендатуры путь неблизкий, через Балканку пойдём, там ни постов, ни глаз, слободка битая и пустая, так оно быстрее будет. Мы тута всё знаем…

— Развязали бы, — пробурчал я. — Не берите грех на душу. Уж если против своего народа пошли, так хоть зла сверх меры не множьте. Одумайтесь, пока не поздно…

— Как же! Да нам за тебя фрицы такой куш отвалят! — крякнул Митька и налил себе ещё.

Закуски у них не было никакой, зато самогон откуда-то имелся.

Надо было тянуть время и разговаривать. Разговаривать и тянуть.

— А вы, стало быть, тут красноармейцев откапываете, — сказал я. — Промысел у вас такой.

— Нужны вы нам больно, — фыркнул старый. — Погреба мы шукаем. Домов-то погорело тьма, а погреба у многих целёхонькие стоят. Картошечка, огурчик солёный, у кого и сальце припрятано. Сегодня, правда, окромя бутыли ничего не нашли, а картоха сгнила уже. Зато, вишь, тебя откопали. Ты нам, снайперок, лучше всякого харча. Такого жирного улова у нас ещё не было, да, Митька?