— А то ж… — кивнул молодой.

Мародёры, стало быть. В свободное от полица́йской службы время рыщут по битым кварталам и мародерствуют в мёртвых домах.

Я снова попробовал верёвки на разрыв. Незаметно, спиной к стене, покрутил запястьями, потянул в стороны. Верёвка была конопляная и сухая, не тянулась ни на миллиметр. Скрутили, сволочи, со знанием дела.

— Чего ёрзаешь, как вша? — ухмыльнулся Поликарп, заметив. — Не ерепенься, всё одно не вырвешься. Я вязать умею. До войны при базаре ломовым ходил, возы увязывал. У меня узел — что амбарный замок.

— Слышь, батя. — Митька почесал ухо, смачно рыгнул и принялся скручивать козью ножку. — А может, шлёпнем его, и дело с концом? Винтовку немцам предъявим, мол, вот… снайпера накрыли. А то тащи его через полгорода. Он же и не пойдёт сам, на себе тащить придется, накрыло-то его знатно.

— Сдурел? — пресёк отец. — Кто ж нам тогда поверит, что снайпера взяли? Документов при нём нет, одна винтовка. Не-ет, живым поведём. А не пойдёт, прикладами погоним, на тычках да тумаках. Как стемнеет, так и пойдём.

— А самогон? Не допили же. — Митька постучал ногтем по стеклу.

— С собой возьми, не бросать же добро. И не пей больше. В комендатуре надо вид иметь подобающий. Говорить буду я, а ты молчи, а то испортишь все, как всегда.

— Чего это я испорчу? — набычился Митька. — Чего ты меня затыкаешь вечно? Между прочим, это я приклад увидел! Как из земли торчит. Я тебя позвал!

— Позвал он. А хотел ведь мимо пройти.

— Ну, хотел, — вздохнул Митька, соглашаясь. — Я ж думал, краснопёрый очередной прикопанный. Пущай, думаю, лежит, что с него проку. А оно вон как обернулось. — И он растянул губы в жёлтозубой улыбке.

Помолчали. Митька задымил козьей ножкой, потом снова завозился.

— Батя, а чего мы с немцев за него попросим? Обдумал?

— Цыц! Не доросла ещё у тебя просилка, с немцами торговаться, — отрезал Поликарп. — Что господа дадут, тому и рады будем.

— Не, я так не согласен. — Митька стал загибать пальцы. — Муки мешок. Керосину бутыль. Спичек коробков пять. Соли. И курева бы германского попробовать хоть разок, а то от махры глотку дерёт.

— Ты губу-то сильно не раскатывай, — хмыкнул Поликарп. — С ними не расторгуешься. Это тебе не рынок.

— Так я ж умею! Ты, батя, сам на рынке свой человек был.

— Ой, свой… — Поликарп покосился на меня и сразу посуровел. — Ты, Митя, язык придерживай и не хорохорься. Сегодня немец здесь, а завтра — кто его знает. Вернутся красные, нас с тобой на одном суку вздёрнут. И спрашивать долго не станут.

— Да не вернутся они!

— Ты это немцам рассказывай. А мне голову морочить не надо. Нам с тобой, сынок, промеж двух огней ещё выжить надо.

Он посмотрел на сына — тяжело, обречённо, а всё-таки с горечью.

— Да не вернутся, говорю же! — взвился Митька. — Немцы — сила! У нас оружие, мы теперь власть!

Он задиристо кивнул на стоящие у стены немецкие карабины.

— Какая ты власть, — устало махнул Поликарп рукой. — Шестёрка ты на побегушках ихняя. До войны от участкового по подворотням шнырял, на базаре кошельки щипал. Забыл?

Он ткнул пальцем в мою сторону, не отворачиваясь при этом от сына.

— Мелко ты мыслишь, Митька. Вот он — другое дело. Сдадим такого, глядишь, немцы нас и приметят. Поставят куда повыше или паёк нормальный дадут. Не придётся по развалинам шарить да гнилую картошку из погребов выковыривать. А там, чем чёрт не шутит, может, и пристроят куда подальше от фронтов.

— Куда?

— Да хоть на запад подальше отсель. Лишь бы не здесь.

— Ты, батя, им и сапоги лизать готов, — огрызнулся Митька. — А я не такой! И вообще, не бегал я ни от кого. Меня самого до войны участковый опасался! Так и оглядывался!

— Дурак ты, Митька, — вздохнул Поликарп. — Зелёный ещё. Тут не хорохориться надо, а вовремя понимать, под кого склониться, где голову не высовывать.

Я слушал их и всё никак не мог понять, как два русских мужика дошли до того, что один мечтает выслужиться перед немцами, а второй уже считает себя при них некою властью.

В какой-то момент молчать да слушать мне надоело. Да и на разговор их надо было выводить, раскачивать.

— Мужики, — сказал я. — Вот смотрю на вас и в толк не возьму. Немец мне враг, с ним всё ясно: он чужой, его сюда никто не звал. А вы здесь родились. На этой земле, в этом городе.

Я перевёл взгляд с одного на другого.

— Я кровь фашистскую лью, чтобы его отсюда выгнать. С вашей земли, между прочим. А вы сидите и прикидываете, сколько за меня муки выторговать да как немцу получше услужить. Вот этого я понять не могу. Совесть-то хоть иногда шевелится? Или совсем отмерла?

Те переглянулись.

— А чего ей шевелиться? — хохотнул Митька и щёлкнул ногтем по бутыли. — Особенно когда вот это имеется.

— Про совесть ты мне не пой, — сказал Поликарп. Впервые за весь вечер голос у него стал почти трезвым. — Я в тридцать третьем мать похоронил. И меньшого брата. Своими руками. После такого быстро понимаешь, сколько человеку цена, когда жрать нечего.

Он помолчал и отвернулся.

— С тех пор за себя держусь. И за сына…

— А ты, — Митька ткнул в меня пальцем, — вообще рот завали. Пока я тебе язык не укоротил.

Он повернулся к отцу, в глазах стоял дурман:

— Слышь, батя, а может, ему и взаправду язык — того. Чик-чик.

И неровно поводил в воздухе рукой. Кажется, он сейчас не то, что за язык никого бы не поймал, а и сидел уже с трудом.

— Сдурел? — мотнул головой Поликарп. — Он немцам разговаривающий нужон. Допрашивать-то без языка о чём. Вот дубина ты, Митя.

Поликарп сплюнул, потом всё-таки с жалостью посмотрел на наследничка.

— А если наболтает? — Митька, будто бы и не заметив обидных слов, меж тем не унимался. — Расскажет, как мы его из ямы вытащили, контуженного. И весь наш сказ про бой к чёрту полетит.

Поликарп открыл рот, собираясь возразить, но так ничего и не сказал. Потёр щетину, покосился на Митьку.

Хмель и жадность явно брали верх над осторожностью.

— А ведь чего… — протянул он, наконец. — Можно и так.

Он подумал ещё немного и усмехнулся:

— Скажем, фюрера поносил. Последними словами крыл. Мы, мол, не стерпели. За такое немцы, глядишь, ещё и похвалят.

Он взял со стола нож. Поднялся, качнулся, но устоял и двинулся ко мне.

— Ну что, красноармеец хренов. Разевай пасть. Не хочешь по-хорошему, через зубы достану.

Всё это время я понемногу приводил себя в чувство. Шевелил пальцами ног в сапогах, напрягал и отпускал мышцы, осторожно разминал плечи и руки за спиной. Со стороны ничего особенного: сидит у стены контуженый, ёрзает, пытается устроиться поудобнее, ведь для него вся хата будто б по морю плывёт.

Но кровь уже разошлась, ноги слушались лучше, да и в голове прояснилось. Я подтянул колено и потянул связанные руки к голенищу.

— Что сапог к рукам тянешь? — осклабился Поликарп, заметив движение. — Думаешь, финочка твоя там так и лежит? Нету. Обшмонали мы тебя, соколик.

— Вот она, финочка, — подтвердил Митька, повертел моим ножом и бросил его на стол.

— Разевай пасть, сука! — рявкнул Поликарп и наклонился ко мне.

Я ударил первым.

Сидя, резко выбросил ногу и врезал каблуком по голени — туда, где кость почти не прикрыта мышцей, где нерв почти что на поверхности.

Поликарп взвыл и рухнул на бок, хватаясь за ногу. Нож вылетел из его руки, звякнул о доски и отлетел в сторону.

У меня самого сразу слегка поплыло перед глазами. В затылке тяжело стукнуло, но назад дороги уже не было.

— Ты чего творишь, гнида⁈ — заорал Митька.

Он схватил со стола финку и кинулся ко мне.

Я тоже поднимался. Со связанными за спиной руками, конечно, быстро не вскочишь. Упёрся спиной в стену и стал выжимать себя вверх. Перед глазами поплыло, стена качнулась вместе со всей хибарой, а Митька уже налетел с ножом.

— Не бей! — взвыл с пола Поликарп. — Живой он нам нужен!

— Да я слегонца! Порежу только сучару!