— Это война, Фосс, — Альберт повернулся к гауптману. — Если немецкий солдат считает черствый хлеб причиной для жалобы, то вопрос должен ставиться не к довольствию. Вопрос к солдату. И к его командиру. То есть к вам… — Он помолчал и уточнил, как экзаменатор: — Есть ещё вопросы по довольствию?

— Нет, герр обер-лейтенант, — ответил Фосс.

— Дальше, — сказал Альберт. — О дисциплине. С этого дня отход с позиции, хоть на один дом, я буду расценивать как саботаж. Мы обязаны продержаться дольше противника.

Он прошёл вдоль карты и остановился.

— И последнее. Самое важное. Вы все знаете, что моего отца убил русский снайпер. Его называют здесь Призраком. О нём слишком много говорят, и вокруг него уже появляются легенды, — только на секунду он замер, а потом договорил раздельно и с напором: Этого нельзя допускать.

Альберт обвёл взглядом собравшихся.

— Призраков не существует, господа. Есть человек. Стрелок. И его можно убить так же, как любого другого. Доведите это до каждого солдата в своих подразделениях. Того, кто уничтожит этого снайпера, я лично представлю к боевой награде и добьюсь для него отпуска в Германию — две недели, не считая дороги.

Он поднял правую руку. На пальце тускло блеснула отцовская печатка с гербом его рода.

— Но это ещё не всё. От меня лично — пять тысяч рейхсмарок тому, кто возьмёт его живым или убьёт. Семья фон Лангенау своих счетов не забывает.

Кто-то из фельдфебелей тихо присвистнул и тут же осёкся. Пять тысяч рейхсмарок — примерно годовое денежное содержание офицера.

— Вопросы? — спросил Альберт.

Вопросов не было.

— Вернитесь в свои подразделения, господа. Приказы по подразделениям получите к восемнадцати часам. Хайль Гитлер!

Ему вразнобой ответили. Наконец, все покинули кабинет.

На крыльце гауптман Фосс задержался, дабы закурить. Огонёк он прятал в кулаке по фронтовой привычке.

— Ну и как вам новый командир? — вполголоса спросил лейтенант Юнг, вышедший следом.

Фосс затянулся и поглядел туда, где за развалинами громыхал рубеж.

— Полковник смотрел на эту войну как солдат, — сказал он. — А его сын смотрит на неё как на лестницу наверх.

— Пишите, лейтенант. Первое. Рапорт командиру дивизии. На участке группы действует русский снайпер экстра-класса, убит командир группы, потери среди офицеров и унтер-офицеров. Прошу немедленно выделить для контрснайперской работы двух-трёх подготовленных снайперов из частей дивизии.

Юнг выкладывал на бумаге слово за словом.

— Второе. Личная телеграмма оберст-лейтенанту Рейнгардту в Харьков. Текст: 'Благодарю за участие. Прошу оказать содействие в командировании на мой участок кого-нибудь из ваших учеников из школы в Дёберице…

— Простите, — нахмурился Юнг. — Но, при всем уважении к оберст-лейтенанту Рейнгардту, мне кажется, он не уполномочен решать такие вопросы.

— Ваши глупые соображения, лейтенант, оставьте при себе. Дядя Генрих охотился за этим стрелком, и у него есть люди и есть связи. Пишите.

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант.

— Третье. Через вспомогательную полицию и квартальных старост объявить населению: за сведения о русском снайпере, его укрытии или людях, которые ему помогают, будет назначена награда. Не деньги — здесь на них всё равно нечего купить. Дадут хлеб, муку, керосин. Тому, кто действительно даст ценные сведения — организую разрешение покинуть город, выехать за Дон и получить работу в тылу. Квартал, который поможет нам найти стрелка, трогать не будут. Думаю, такой язык они поймут.

— Это будет сложно довести до всех в создавшейся военной обстановке. У нас не хватает людей.

— Задействуйте полевую жандармерию, им тоже пообещайте награду. Эти жадные бездельники на все готовы ради денег.

— Да, герр обер-лейтенант.

— Четвёртое. Отправьте телефонограмму управляющему моим имением, Фольмеру. Пять тысяч рейхсмарок зарезервировать для выплаты по моему распоряжению. И пятое. Каждому пленному, взятому на нашем участке, первым делом задавать один вопрос. Где сейчас их снайпер, где его видели. Их показания документировать и немедленно мне на стол.

— Будет исполнено.

— Идите.

Альберт фон Лангенау остановился у карты. Провёл пальцем от позиций своей группы через нейтральную полосу, по заштрихованным тушью русским кварталам и дальше, до синей ленты Волги.

Где-то там — Призрак.

Он поправил ремень, обошёл стол и сел в кресло Курта фон Лангенау. Когда-то, ещё мальчишкой, Альберт забирался в него тайком, стоило отцу выйти из кабинета. Старик обожал это кресло и, несмотря на сложности с транспортировкой, таскал его везде за собой. И вот оно здесь, в Сталинграде. Обер-лейтенант положил руки на подлокотники и сжал пальцы. Теперь прогонять его было некому.

Альберт придвинул к себе чистый лист, написал наверху: «Призрак» — и дважды перечеркнул.

Пьетро проснулся среди ночи от табачного дыма. Кто-то курил у самой его койки. Рана под лопаткой затягивалась и уже не будила его, спал он все последние ночи крепко, а тут открыл глаза, увидел над собой тёмный потолок палаты, услышал храп ефрейтора слева и кашель спящего Йозефа справа. А рядом почему-то маячил силуэт Штефана.

Тот сидел на табурете у его койки, в накинутой на плечи шинели, и курил.

— Проснулся? — спросил он шепотом. — А я тут тебя слушаю. Интересно ты спишь, Мельцер.

Пьетро пока не отвечал, лежал и ждал, что будет дальше.

— Ты разговариваешь во сне, — сказал Штефан. — Вторую ночь подряд. Я теперь лежу за ширмой, на твоём месте, и оттуда всё слышно. Бормочешь что-то. Обычно ничего не разобрать, а сегодня вдруг ясно выговорил. — Он затянулся, и огонёк сигареты на миг высветил острый подбородок. — «Товарищ». Вот что ты сказал. «Товарищ». И ещё одно слово. Тоже русское, кажется… Скри-пач.

У Пьетро по спине прошёл холод. Но выражение на лице он удержал спокойным.

— Не знаю такого слова, — сказал он. — Я не говорю по-русски, Штефан. Откуда мне его знать?

— Вот и я думаю. Откуда? — Штефан наклонился ближе. — «Товарищ» знает любой, кто давно воюет на Востоке. Русские так зовут друг друга, даже пленные между собой. Я его ни с чем не спутаю. А вот второе. Это что такое? Скрипач. Это что?

— Говорю тебе, я не знаю. — Пьетро приподнялся на локте. — Если я и бормочу, то не по-русски. У меня мать итальянка, я тебе рассказывал. Мало ли что ты услышал. Мадонна. Аспетта. Ты в итальянском разбираешься?

— Нет, — хитро прищурился Штефан. — Я вообще ни в чём не разбираюсь, Мельцер, я человек обычный. Но я вот о чём всё думаю. — Он загнул палец. — Покойный Виммер положил тебя за ширму, куда кладут тяжелораненых, а ты уже через неделю ходил. Виммер каждый вечер приходил к тебе сам, к простому фельдфебелю. — Второй палец. — Потом Виммера нашли мёртвым. А через день приехал офицер с солдатом и пошёл прямиком к ширме. Искали они, видно, именно кого-то за ширмой. — Третий палец согнулся. — И за десять минут до этого ты, добрая душа, отдал мне свой угол. Сам. Я ещё удивился, с чего бы.

Он убрал пальцы и долго глядел на Пьетро. Пьетро молчал. Отпираться было поздно.

— Я мог бы пойти к штабсарцту Фрайтагу, — продолжал Штефан. — Или сразу к фельджандармам, они через день тут бывают.

— Но ты не пошёл, — медленно произнёс Пьетро.

Штефан ждал этой фразы — а теперь Пьетро ждал, какую же цену тот назначит.

— Не пошёл. — Штефан усмехнулся. — Потому что я тебе не враг, Мельцер. Ты хороший парень. И многого мне от тебя не нужно. Назад в роту я не тороплюсь, а решает, когда меня выписывать, Фрайтаг. Говорят, он деньги любит и за хорошую благодарность может не спешить с выпиской. Понимаешь? Вот на эту благодарность ты мне и поможешь собрать.

Пьетро вглядывался в лицо Штефана, стараясь не хмуриться, ведь это и по голосу будет слышно, но рассмотреть в темноте ничего не мог.

— У меня нет денег, — просто ответил он.

— Значит, найдёшь. — Штефан пожал плечами. — Мне всё равно, где. Столько, сколько понадобится, чтобы Фрайтаг решил подержать меня здесь ещё пару недель. А я за это забуду и русские слова, и того офицера, который приезжал тебя искать. По-моему, честная сделка. Так ведь, Мельцер?