Леди Алексина Карвейн всегда знала, что рано выйдет замуж. Даже почти наверняка знала, как это будет: сперва выезд в свет, на который родители соберут последние деньги, а замужняя подруга одолжит старое платье, которое надевала всего пару раз. Затем бал или званый вечер, но скорее сначала бал, затем еще один... Вряд ли Алексину заметят с первого раза, но на второй или третий выезд уж точно. Возможно, ей даже повезет, и на нее обратит внимание молодой рыцарь — в гвардии служат красивые парни, особенно это заметно, когда они без своих уродливых шлемов. Но важнее то, что с рыцарем Алексина сможет громко смеяться и грубовато шутить, и он не будет делать замечаний — скорее, посмеется вместе с ней... после помолвки, само собой, но положенное время они как-нибудь потерпят.

Родителям она о своих мечтах не говорила — зачем? Отец наверняка предпочел бы видеть дочь женой служащего канцелярии — жалованье не хуже, зато служба безопаснее, — или торговца побогаче, а матушка и вовсе ни о ком, кроме дворян, слышать не хотела. Но это были детали; в целом же ее судьба была предопределена, и Алексина в детстве и отрочестве мало думала о будущем. Право, у нее хватало тем для размышления.

Она много и прилежно училась — не только грамоте, этикету, домоводству и рукоделию, но и магии. Дар открылся у нее в шесть лет, и с тех пор каждые выходные Алексина посещала часовню святой Оливии, где таких же, как она, детей с волшебным даром обучали приручать и использовать свою силу. Там же проверяли задания и давали новые на неделю, учили варить зелья и правильно принимать их. А тем, кому хорошо удавалась теория, разрешали колдовать и дома — Алексина получила такое разрешение первой из своего класса и очень этим гордилась.

Ей вообще нравилось учиться. Пусть те ребята не стали ей друзьями — девочки давно знали друг друга и к тому же были старше, а мальчишки были... просто мальчишками — зато там, в классе с огромной статуей женщины, распахнувшей руки-крылья во всю стену, маленькая леди Карвейн становилась просто Алексиной. И учителя волновало, выполнила ли она задание и все ли усвоила из книг, а не то, как она держит чашку и как низко приседает в реверансе.

Кроме того, сама святая Оливия говорила: никчемен маг, не знающий своего и чужого тела; волшебный дар — не оружие, а орган, как рука или сердце, и развивать его нужно с той же заботой и усердием. Леди Алексине не пристало бегать сломя голову — но волшебница Алексина не имела права не бегать, ведь как иначе изучить действие ускоряющих и укрепляющих заклинаний? А если она останавливалась слишком резко, врезаясь в дерево, синяки были не поводом для слез, а только лишней возможностью потренироваться — уже в лечении.

Еще святая говорила: в изучении магии человек важнее времени. Неважно, сколько недель или лет маг учится творить заклинание — важно, чтобы он его все-таки сотворил. И Алексина слышала истории об учениках, которые, придя детьми в часовню, успевали жениться до перехода в средний класс — но учителя предупреждали, что так затягивать все-таки не стоит, а вознесенная святая, конечно, была права, подчеркивая, как важно усвоить основные принципы до перехода на следующую ступень обучения, но неизвестно, как она сама относилась к таким тугодумам. Возможно, злилась не меньше нынешних магов, просто об этом нигде не сказано... На класс Алексины злиться было не за что: все семеро справились с переходом за три года.

Занятия стали чаще, а задания сложнее: найти в учебной комнате зачарованный предмет и определить зачарование, продержаться хотя бы несколько минут на магической дуэли с наставником, помочь жрецам с исцелением больных. Пока по мелочи — снять боль, залечить царапину, наложить пропитанную зельем повязку — но это было уже немало. "Ответственность перед другими начинается с ответственности перед собой, и нельзя лечить других, не умея исцелять себя", — гласило писание вознесенной Оливии; тысяча лет прошла, появились новые зелья и заклинания, но принципы обучения не изменились... Алексине это нравилось; было в словах великой волшебницы что-то очень родное и теплое.

— Будто она до сих пор с нами, понимаешь? Приглядывает за нами с небес и учит, — поделилась она однажды с матушкой.

Та рассмеялась, погладив ее по голове:

— Как знать, дорогая, может, так оно и есть... Но прошу тебя, даже если это так, не рассказывай историй из своего обучения за столом. Может, вознесенную и не смутила бы история о слуге, у которого от дурной колбасы разболелся живот, но не все так сострадательны.

Да, что-то такое Алексина действительно упоминала в последний раз, когда матушка позвала соседок на чай с пирожными, и именно за столом... Но зачем они спросили? И чего ждали? Болезни редко бывают красивыми или приятными, а тот, кто спрашивает, должен быть готов услышать ответ. Алексина могла бы начать спорить, но вместо этого улыбнулась и кивнула:

— Больше не буду, обещаю, — потому что матушка хотела ей только добра. Матушка тоже следовала учению вознесенной, но в своем роде: делала все, чтобы в мире было больше красоты, чтобы хотя бы в ее гостиной леди могли расслабиться и не думать, что кто-то в этот момент мучается от боли. Алексина не могла это принять до конца, но такое толкование хоть как-то объясняло правило "леди не высказывают свое мнение" — лучше, чем ничего.

К семнадцати годам леди Алексина окончила продвинутый класс в школе при часовне, могла приготовить четыре блюда из одной лишь картошки — впрочем, неизменно теряясь при упоминании в рецепте драгоценных специй — замечательно штопала чулки и никогда не высказывала своего мнения.

Почти никогда. О том, что однажды в конце осени отец вернулся из канцелярии поздновато и каким-то слишком радостным, она матушке все же рассказала, но та лишь кротко улыбнулась:

— Дорогая, мы с твоим отцом — простые смертные. У нас обоих есть свои недостатки, но высшая мудрость семейной жизни — в том, чтобы закрывать глаза на слабости друг друга...

"Так же, как некоторые леди закрывают глаза на чужие страдания?" — хотелось уточнить Алексине, но она промолчала... наверное, зря.

Потому что отец продолжал задерживаться, а спустя две недели принес подарок — роскошный веер из расписного шелка, который Алексина видела накануне в витрине лавки, и тут Алексина не сдержалась:

— Отец, это же безумно дорого! Зачем?

Кажется, ее смятение отца расстроило — он свел плечи и будто бы сразу стал меньше ростом:

— Тебе не нравится?

— Нет, что ты! Он великолепен, просто... разве мы можем себе это позволить?

Отец замялся, отвел глаза:

— Мне... вернули старый долг. Я просто хотел тебя порадовать и приодеть перед сезоном...

"Правда? Когда и кому ты умудрился занять треть жалованья, да еще так, что мы не заметили?" — хотела спросить Алексина, но тут ей на плечо легла прохладная ладонь матушки. И она только улыбнулась, поцеловала отца в щеку:

— Спасибо, отец. Он правда великолепен. Можно я пойду? — "потому что если я не уйду сейчас, я или продолжу задавать вопросы, которые ни тебе, ни матушке не понравятся, или буду изо всех сил молчать и нечаянно откушу себе язык".

Было ли мудро закрывать глаза сейчас, когда уже явно начинало твориться что-то странное? Матушка сказала бы, что да, но Алексина сомневалась... и с облегчением выдохнула, получив разрешение удалиться.

По крайней мере, у нее было время подумать.

Первый сезон прошел, пожалуй, неплохо. Алексина не блистала на балах, как богатые наследницы, но все-таки редко подпирала стенку — таких, как она, молодых леди без огромного приданого, но с хорошей родословной, не боялись приглашать. Младшие сыновья, мелкие землевладельцы, молодые рыцари — все те, кому, как и ей, не приносили воду для умывания в золотых чашах; все те, кто был бы не против получить невесту с приданым, но трезво оценивал свои возможности. По крайней мере, они готовы были потанцевать с ней, поухаживать на вечере, обменяться письмами, и Алексина охотно принимала эти знаки внимания. Хотя и честно признавалась самой себе: ни один из этих молодых людей не заставлял ее сердце замирать в предвкушении встречи, как описывалось в книжках, не предназначенных для юных леди... в тех самых книжках, которые юные леди прятали под матрас, зачитывали до дыр и тайком передавали друг другу, строго распределив очередь. Матери хмурились, но отчитывали лишь тех, кто попадался; старшие подруги и сестры, успевшие познать радость супружества, уверяли, что в этих книгах нет ни слова правды, но леди продолжали их читать и прятать — и Алексина тоже. В конце концов, это было приключение!