А ночью мне приснился странный сон. Рискуя сорваться вниз, я взобрался на какую-то вершину. На вершине стояла греческая богиня Правосудия в полном боевом облачении. В левой руке она, как и полагается, держала карающий меч, в правой — аптекарские весы, на одной чаше которых была бутылка «Stolichnaya vodka», на другой — багетовая рама с тем самым холстом, где товарищ Ленин выступал на третьем съезде комсомола. Но меня удивило не это, а вид самой богини. Вместо привычной повязки, закрывающей глаза, на лице ее были очки, точно такие же, как у Профессора, и нос был такой же острый, и волнистые седые кудри свисали почти до самых плеч. Я вначале растерялся, а потом сообразил, что это маска и что она похожа на множество других, ей подобных, которые надевают во время знаменитых венецианских карнавалов. Сообразив это, я, преодолевая страх, протянул руку и попытался ее снять. Но стоило мне дотронуться до нее, как маска рассыпалась, словно была слеплена из обычного речного песка. К ужасу своему, я увидел, что под очками, острым носом и седыми кудрями скрывалось лицо какой-то старухи — беззубое, сморщенное лицо с пустыми глазницами, сквозь которые проступало и почему-то покачивалось темное ночное небо. Я всмотрелся в него и вскоре почувствовал, что сам погружаюсь в эту покачивающуюся черноту. Она была свободна от каких бы то ни было видений, и только отдаленное звучание музыки Эннио Морриконе накатывалось на меня, как волны ленивого прибоя. А потом музыка внезапно прервалась и вдалеке замелькали неясные очертания каких-то предметов. Они перемешивались между собой, толкались и входили друг в друга, создавая причудливые комбинации.
Первым отделился от них и вплотную приблизился ко мне огромный сизый голубь. Он был в старинном парике с буклями и в черном кафтане с длинным рядом позолоченных пуговиц, который чудом держался на его сложенных крыльях. Голубь подмигнул мне и, видимо, хотел что-то сказать, но тут сквозь его фигуру прошли тесовые ворота с задвижкой в виде почерневшего бруса, и голубь исчез. Потом на эти ворота спустилось сверху высокое стрельчатое окно из тех, что бывают обычно в старинных замках. Окно, как маятник, качалось в пространстве, пока свозь него не протиснулось здание гостиницы «Москва». Вслед за гостиницей протиснулась обычная деревенская телега, запряженная четверкой бронзовых коней, знакомых мне по письменному прибору на столе Профессора. Кони стояли на каменной брусчатке рядом с Мавзолеем, они били по ней копытами, но никак не могли сдвинуться с места. Потом снова вернулся голубь в парике, но оказалось, что это уже не голубь, а мой редактор — красивая казахская девушка по имени Зура. Она толкала перед собой коляску, в которой сидел маленький товарищ Ленин и делал мне какие-то знаки. Я попытался разобрать, что они означают, но тут маленький Ленин стал стремительно расти, пока не сравнялся со мной и, пройдя сквозь телегу с гостиницей, исчез в кромешной темноте. Я бросился за ним и оказался в огромном зале, который уже видел раньше. Я примостился около двери, запертой изнутри на огромный амбарный замок, а впереди меня неподвижно сидели молодые люди, делегаты съезда, с наброшенными на плечи тулупами. Их было так много, что, казалось, они вытеснили из зала весь воздух. Я почувствовал, что не могу дышать, захрипел и начал задыхаться. Но тут делегаты съезда задвигались, достали из своих дорожных котомок треноги с мольбертами и подняли головы к сцене, где внезапно появился Ленин. Вождь мирового пролетариата вытянул вперед руку, в которой крепко сжимал бутылку «Stolichnaya vodka», слегка наклонил голову и стал смотреть в будущее.
Я не знаю точно, сколько продолжался этот сеанс, но, когда он закончился, все присутствующие разом отложили свои кисти и дружно зааплодировали. Не хлопал только один я. Те, кто сидел впереди, стали оборачиваться и свистеть в два пальца, а товарищ Ленин размахнулся и швырнул в меня своей бутылкой. Я уклонился, бутылка попала в дверь, разбилась, и тотчас же раздался какой-то взрыв, потом вспышка, а вслед за ней треснула стена здания. Я что-то кричал, но слов не было слышно. А здание медленно наклонялось, и было ясно, что оно вот-вот рухнет. Делегаты съезда побросали свои мольберты и через образовавшиеся проемы пытались выскочить наружу. Я тоже хотел последовать их примеру, но тут на глаза мне попалась какая-то ржавая балка. Она свисала с потолка и раскачивалась прямо над моей головой. Загипнотизированный ее ритмичными движениями, я прижался к закрытой двери, единственно уцелевшей посреди этого хаоса, и стал с ужасом ждать, когда балка сорвется и одним ударом завершит мою не слишком долгую и не слишком успешную жизнь. Но в ту самую секунду, когда она наконец начала свое падение, в дверь с другой ее стороны кто-то постучал. Стук был настойчивым и к моему сновидению никакого отношения не имел. Я с трудом открыл глаза, обнаружил себя на кровати в собственной спальне и еще не до конца проснувшимся голосом сказал:
— Входите.
В проеме двери стоял отец. Вид у него был встревоженный, словно он только что наблюдал, как в мою сторону летела сорвавшаяся с потолка ржавая балка.
Мне стало не по себе.
— Что-то случилось?
— Случилось, — сказал отец. — Государственный переворот. Горбачева изолировали на крымской даче, а власть в стране взяла хунта.
— Откуда у нас хунта? — спросил я. — Мы же не в Греции.
— Вот именно, — сказал отец, — у них были черные полковники, а у нас теперь черные лебеди.
Он вернулся в свою комнату и увеличил звук телевизора. По квартире расплескалось «Лебединое озеро», и хотя изящная музыка не имела ничего общего с тем, что происходило в реальной жизни, но я почему-то сразу осознал, что произошло нечто весьма серьезное.
На работу я решил ехать на своем «жигуленке». Я завел двигатель, но тронуться с места не сумел — машина скрипела и сопротивлялась. Выяснилось, что первый раз в жизни я забыл снять ее с ручного тормоза. Это был плохой знак. Впрочем, плохие знаки сопровождали меня теперь на каждом шагу. Городские эстакады оказались под контролем бронетранспортеров, движение на перекрестках регулировали солдаты в касках и с автоматами наперевес. А когда я свернул на Бульварное кольцо, оно показалось мне похожим на громадную зеленную гусеницу, чье туловище состояло из десятка пригнанных друг к другу танков. Гусеница изрыгала из своих выхлопных отверстий сизую гарь, от звука мощных двигателей, урчащих в ее утробе, дребезжали стекла витрин, а снаружи пытались забраться на ее броню отчаянные смельчаки. Те, у кого это не получалось, засовывали в танковые дула цветы, сорванные с ближайших газонов, словно эти букеты своей хрупкой невинностью могли противостоять равнодушным снарядам, подготовленным к выстрелу.
Мне начало казаться, что я продвигался не по знакомым московским улицам, а через продолжение своего недавнего сна, только находился при этом я не внутри огромного здания, а снаружи, там, где дымили обезумившие танки, где горожане, поправив очки и прижав к себе портфели, стучали по бронированным корпусам, а за дребезжащими стеклами витрин манекены в нарядных платьях, клетчатых пиджаках и цветастых галстуках застыли от тоскливого ужаса, и этот ужас был такой же реальностью, как и сердобольные пожилые дамы, пытавшиеся угостить мороженым солдат, которые с затравленным взглядом выглядывали из танковых люков.
Позади меня остались рухнувшие стены с вождем, погребенным под кусками штукатурки, прутьями арматуры и обломками кирпича. А прямо передо мной привычная жизнь, окутанная легким августовским маревом, превращалась в картину какого-то сбрендившего сюрреалиста, насытившего городской пейзаж бронированными чудовищами на фоне сгорбившихся домов, и казалось, что все они на этом полотне чувствовали себя такими же беззащитными, какими, наверное, чувствуют себя мишени, построенные на танковых полигонах.
Редакция, в которой я тогда работал, была закрыта, около дверей курил милиционер, а неподалеку стоял газик военного патруля. Я зашел в поликлинику, расположенную напротив, и постучал в кабинет врача-невропатолога — моего соседа по лестничной площадке. Но и он показался мне персонажем этого бесконечного сновидения. Увидев меня, сосед обрадовался, аккуратно повесил в шкаф белый халат, надел на майку с изображением Аллы Пугачевой модный джинсовый пиджак и попросил подбросить его к Белому дому, чтобы защитить демократию от атаки путчистов.
