Спустя какое-то время Душа по имени Сосо ощутила себя в тесном замкнутом пространстве, куда вскоре должна была проникнуть самая стойкая частица, несущая в себе будущую жизнь и опередившая в жесточайшей гонке за главный приз огромное количество своих потенциальных братьев и сестер, лишив их тем самым единственной возможности реализовать дарованную Провидением попытку. В преддверии этой встречи Душа по имени Сосо испытала целую гамму чувств — здесь было и горестное сожаление об утраченной свободе, ибо все предстоящее воспринималось ею как вынужденная, а потому сковавшая ее волю миссия, и азарт игрока, пытавшегося определить, кто на долгую или короткую жизнь станет тем человеком, с которым ей предстояло слиться, чтобы по истечении земного срока свидетельствовать о нем перед Всевышним. Но когда микроскопическая частичка, заряженная невероятным стремлением выжить, впервые возникла перед ней, она не испытала ни разочарования, ни радости. Вся информация о ее будущем заключалась пока в возникшем откуда-то из сокровенных глубин имени — Иосиф. Впрочем, этого было достаточно, чтобы Душа по имени Сосо исполнила весь ритуал, необходимый для обозначения себя перед первым прикосновением.
То, что стало происходить потом, она вспоминать не любила. Похоже, что организм молодой женщины объявил настоящую войну хрупкому зародышу, пытавшемуся закрепиться в ее лоне. Но будущий Иосиф буквально вцепился в материнскую ткань, ввинтился в нее, как штопор, так что место теперь уже их долгого, на многие дни, недели и месяцы нерасторжимого единства превратилось в подобие небольшого кровавого озера. В эту красную пучину, до предела насыщаясь ею, Иосиф окунулся со всей своей непреодолимой жаждой проникнуть в будущее, в то время как организм матери все еще пытался затянуть рану, нанесенную им, изъять, исторгнуть его из себя. Это потом уже, когда Душа по имени Сосо пыталась анализировать те первые самые нелегкие дни, она все чаще и чаще вспоминала тяжеловесную и, как казалось ей, неуклюжую фразу из Кодекса Высших Законов Бытия: «попытка индивидуального уничтожения часто скрывает попытку коллективного сохранения». Смысл этой фразы дошел до нее окончательно, пожалуй, только лишь в годы большого террора, развязанного ее подопечным. Тогда она поняла, каким полем битвы стал организм, вынашивавший этот плод, когда, с одной стороны, тайные его силы, предвидевшие все трагические последствия явления Иосифа миру, пытались поставить на его пути непреодолимый заслон, а с другой стороны, за него боролось материнское сердце, уже принадлежащее будущему ребенку, и эта любовь в конечном счете решила судьбу противостояния.
В страшные тридцатые годы Душа по имени Сосо, которой оставалось лишь вести скрупулезный подсчет числу все увеличивающихся злодеяний Иосифа, поняла, что в глубине своего Я он продолжал хранить воспоминание о том, как, будучи еще в положении зародыша, сверх всякой меры терзал организм собственной матери, а тот, в свою очередь, не прекращал попыток изгнать его прочь и разом освободиться от всех мучительных ощущений. Но кому могла объяснить она, что для того, чтобы хоть как-то преодолеть в себе эту кровавую трагедию, Иосиф не скупился потом на выдумки, истребляя своих соплеменников, перенося на них все ужасы и зверства собственной внутриутробной войны. Кто бы ей поверил?! А если бы и поверил, кому от этого стало бы легче?!
Когда-то давным-давно определенные ожидания, что все могло еще повернуться к лучшему, она связала с появившейся в жизни Иосифа девушкой, да и не девушкой даже, а почти еще ребенком с какой-то сокровенно солнечной, как она отметила про себя, ангельской сутью. Иосиф, в тот год только что вернувшийся из ссылки, зашел в дом к своему товарищу, увидел его дочь, инстинктивно потянулся к ней и не отпускал от себя на протяжении целого вечера. Когда шестнадцатилетняя гимназистка по имени Надежда ушла к нему из дома своих родителей, Душа по имени Сосо начала всерьез надеяться, что трогательная нежность, излучаемая молодой женой, способна хоть как-то уравновесить внутреннюю драму Иосифа. Какой же легкомысленной была она, оказывается, в ту пору. Да и как любовь хрупкой женщины могла противостоять парализующему яду изощренного садизма, который он извергал в окружающее пространство. Отравленная этим ядом, Надежда нашла единственно возможный способ избавления от него. Выстрел, прозвучавший в кремлевской спальне, означал, что иного выхода, кроме побега в небытие, Иосиф ей не оставил.
Этот выстрел изменил все дальнейшее существование Души по имени Сосо. Она впала в такие глубины тоскливого одиночества, что допустила непростительную, с точки зрения Кодекса Высших Законов, ошибку. В самом дальнем, самом таинственном своем уголке, куда во время земного бытия ей под угрозой отсечения корня заглядывать категорически запрещалось, она соприкоснулась с видением, которому было уже более двух тысяч лет. В этом видении владыка Иудеи, чужеземный пришелец, прозванный сатрапами Иродом Великим, в одном из покоев дворца умерщвлял свою молодую, нежно любимую им жену Мариам. Он разделался с ней из маниакальной боязни предательства, заподозрив в связях со своими личными врагами, не зная тогда, конечно, что по прошествии нескольких тысячелетий кремлевский правитель подхватит эстафету его страхов и, не сумев обуздать их, подтолкнет свою единственную любовь к роковому для нее рубежу.
В этот самый момент Душа по имени Сосо с горечью осознала, какая трагическая миссия предназначалась ей Книгой Судеб. По чьей-то непреклонной воле она вынуждена была переходить от одного тирана к другому, чтобы, содрогаясь от ужаса и отвращения, искать в себе силы свидетельствовать о них перед Всевышним.
Кара за нарушение предписанных норм последовала незамедлительно. Душе по имени Сосо велено было свернуться в кокон, предоставив Иосифа самому себе. Но даже в состоянии полнейшей изоляции она продолжала ощущать гнетущую тоску, от которой некуда было укрыться и которая ни на мгновение не прекращала свою безжалостную пытку.
Так продолжалось до последних дней Иосифа, когда она вдруг нашла его лежащим в зловонной луже на полу одной из комнат загородной дачи. Душе по имени Сосо стало ясно: раз она получила возможность освободиться от намертво сжимавшего ее кокона, значит, в их с Иосифом судьбе назрел решающий момент. Она наблюдала, как нервничали охранники, не понимая, почему Хозяин так долго не выходит из своей комнаты, видела, как обреченно суетились врачи, угадывала, как трусливые соратники молили небо, чтобы глаза Вожака их стаи закрылись теперь уже навсегда.
Он умирал три дня. Душа по имени Сосо знала, в какие видения погружен был Иосиф, и она выполнила все, что полагалось во время приближения его к последнему рубежу, — бесстрастно фиксировала каждый момент запредельного ужаса, кромсающего его мозг. Занятие было не из простых, тем более что приходилось всячески удерживать рвущееся наружу ликование по поводу близкой уже развязки.
Впрочем, она ошиблась и на этот раз.
От этих непростых для нее воспоминаний Душа по имени Сосо отвлеклась только тогда, когда послышались звуки, напоминающие одиночные выстрелы. Каждый из присутствующих при погребении, подойдя к самому краю могилы, кидал вниз комья земли, и они, смерзшиеся от ночного мороза, ударяясь о крышку заколоченного гроба, отзывались в окружающем пространстве глухим и дробным эхом.
В эти мгновения Душа по имени Сосо позволила себе подумать о том, что уже больше никогда не увидит Иосифа, не услышит его голос, характерное покашливание, медленные чуть шаркающие шаги, не ощутит запах табака, пропитавший его одежду, не почувствует страх, который темными струйками сочился из тех, на кого он смотрел своими желтыми рысьими глазами. Хотя нет, страх этот среди собравшихся у его могилы, как ни странно, еще существовал. Она видела, как он пробивался сквозь снежную пелену, и его было гораздо больше, чем единичных всполохов облегчения, ненависти и, что удивило ее, даже безразличия к зарытому в землю бывшему кумиру. Не могла она найти в этой мешанине только одного — чувства сострадания.
