Я рассказал Камилю про странности с документами. Оказывается, Настя не делала аборт. И про свои новые сомнения. Что делала в то время в больнице Алька? Почему она не поехала в нормальную клинику?

– Я знаю, что ты сейчас проверяешь Апекс. Где она прокололась?

– Там, где и вы с Настей, – засмеялся я. – Я ведь всё запомнил.

– Ты помнишь, как я с тобой говорил? – брови Камиля поползли вверх.

– Ага. Ты зачем мне про налоговую рассказал? Что мне теперь с этой тайной делать?

– Ахах… Я рад, что тебе это помогло.

* * *

Я сразу почувствовал, что пришла она. Тягучие мысли стали короче, яснее что ли.

– Макар, любимый!

Она плачет. Её невыносимые мучения отдаются болью в моём теле. И снова тишина. Ночь, темнота и противный до ужаса писк.

Проходит неделя, может, две. И я снова слышу её. Родной голос. Она говорит, не смолкая. Что любит меня, что никогда не предавала. Целует, гладит. И не только! Кхе, кхе, Настенька, ну это же так интимно. Ты зачем меня там трогаешь?

– Почему вы не меняете вовремя подгузники? У него уже пролежни начинаются.

– Поучи ещё нас тут. Скажи спасибо, что ещё пускают тебя сюда.

– Да у него же высокая температура. Где врач?

– Сегодня выходной. Один врач на три этажа. И вообще, чего ты тут разоралась?

– Так, вы не кормили его с утра?

– Вот приходите – сами и кормите.

– Да ему питаться надо по часам!

– А мне потом подгузник меняй? Да? Сама вон как вырядилась. Иди, поработай санитаркой. Я двадцать лет здесь. И не таких видали.

– Я на вас жалобу напишу.

– Да хоть сто штук. Ничего мне не будет. Работать некому. Смотри вон лучше за своим…

Она снова плачет. Милая моя, вот я как поднимусь.

– Макар, ты рукой подвигал? Ты слышишь меня? Давай, давай, ты должен выбраться из этой тьмы. О, доктор, ну, пожалуйста, идите сюда. Смотрите, он двигает руками.

Ну вот зачем мне светить в глаза фонариком? Двигаю я и ногами ещё.

– Он вышел в вегетативное состояние, – слышу я грозный мужской тон.

Голос звучит как приговор.

– Не может быть! Варшавский должен встать и жить!

– Девушка, не стройте себе иллюзий. Он полный инвалид. И никогда не поднимется. Он в поверхностной коме, понимаете? Если не пришёл в себя сразу, то всё.

– Вы же сказали что-то про вегетативное состояние? – я улыбаюсь, как активно защищает меня моя девочка.

– Так это почти одно и то же.

– Постойте! Что вы ему назначили?

– Я – дежурный врач. Все вопросы – к лечащему.

– Температуру хоть сбейте.

– Скоро придёт медсестра. Попросите её.

– Почему вы его перевели из реанимации?

– Так он не перспективный.

Эээ… кто это не перспективный. Не слушай его, Настя.

– Макар! – снова плачет моя девочка. – Ты должен выздороветь. Давай, двигай рукой.

Двигай. Да я бы рад. Но ты – то приходишь, то уходишь. А я жду. Долго жду. Ты знаешь, какого это ждать. Ждать, когда тебе разрешили жить. Дни сбиваются в кучу, а ты всё ждёшь. Ты же обещала сниться.

* * *

– Я полностью пришёл в себя, когда она уехала.

– Так Настя всего неделю у тебя была.

– Я знаю. Это я потом понял. Мне казалось, что полгода прошло. Всё слилось в одну кучу.

– У Насти тогда девочки неожиданно заболели. Да так сильно, что сами чуть в больницу не попали.

– Не знал об этом. Да мы с ней ещё-то толком и не поговорили. Так вот почему она так быстро уехала. Но она молодец! Это она вытащила меня с того света. И ты, Камиль.

– А я-то что? Я приехал второй раз. После Насти. Ты глазами хлоп-хлоп. Всё, приплыли. Друг – овощ, как выразился врач.

– Но ты не сдавался. Всё мне рассказывал.

– Ага, исповедовался.

– А потом приехала Алька. Только она не знала, что я уже всё слышу и понимаю. Не знаю почему, но мне даже врачу не хотелось показывать, что я в сознании. Соседи мои по палате, как и я – аморфные. Поэтому я тихонечко лежал и двигал руками и ногами. Персонал – это полный… пушной зверёк. Ничего не замечают вокруг. Просто ад.

– Слушай, Макар, а вот что такое с людьми произошло? Как вообще это… такое? Они же клятву давали?

– Да какую клятву! Одна надежда на Всевышнего.

– И что Алька?

– Да она… Даже слов не подобрать…

Глава 57

Прошлый август

Макар

Что это такое было? Наверное, мне всё приснилось. Больше не приходит ко мне Кирсанова. Ни во сне, ни наяву. Обманула меня, как всегда, любовь моя.

Где это я? Видимо, в больнице. Кто-то стонет рядом и просит пить. Только я вот совсем ничего не помню про себя.

Так, так. Что-то вспоминается. Ага, вот – я собираюсь ехать на переговоры. Сажусь в машину, включаю радио. Красный светофор. Теперь точно всё, полный провал. Что же случилось, почему я здесь нахожусь?

Пытаюсь сказать хоть слово, позвать кого-нибудь, но лишь только воздух вырывается наружу. Я верчу головой, но мне ничего не видно с моей кровати, а руки и ноги почти не двигаются. Остаётся только лежать да в потолок пялиться.

– Я пока что ещё единственная жена Варшавского Макара Евгеньевича, – вдалеке послышался недовольный голос. – Что за бардак у вас здесь творится?

Так, кажется, новые посетители пожаловали. Что ж, полежим, послушаем. Я закрыл глаза и стал ждать.

– Мы обязательно поднимем камеры видеонаблюдения. Всё просмотрим вместе с вами. Кто и когда приходил, что делал. Но знаете, кто бы это ни был, вашему мужу это пошло на пользу.

О, никак моя дорогая жёнушка объявилась. Ну наконец-то, сейчас она мне всё и расскажет.

– На пользу?! Да вы издеваетесь надо мной. Он – овощ. Понимаете? Овощ! Кто за ним будет смотреть? Он никогда не будет больше ходить. Мне не нужен такой муж. Я – молодая девушка. Зачем мне этот хомут на шее?

– Зачем же вы так при живом-то супруге? Он, кстати, может сейчас всё слышать, о чём вы говорите.

– Не смешите меня. У него все отрицательные пробы.

– Это кто вам такое сказал?

– Я пять минут назад разговаривала с главным врачом.

– Понятно, – обречённым голосом ответил Альке мой лечащий врач.

Пока что, действительно, у меня часто случаются провалы в памяти. Но прояснения происходят всё чаще и чаще. Не понимаю, чем так недовольна Алька? Мне же явно становится лучше. И доктор это заметил.

– Послушайте, пожалуйста, меня. У вашего мужа отмечается положительная динамика на МРТ. Он сам держит давление. Ему уже не требуется кислород. Он реагирует на боль, на свет, вчера пришли хорошие анализы.

– Это что за…

– Это гастростома. Не трогайте руками, нельзя так сильно тянуть. Мы таким образом кормим пациентов. Вашего мужа перестали кормить через зонд, потому что у него появилась аспирационная пневмония.

– И это нормально? Зачем вы это делаете? Надо немедленно всё это прекратить.

Эй, на минуточку, я вообще-то жить хочу. Мне кушать охота. Эх, принёс бы кто-нибудь мне сала и лучка зелёного.

– Что значит, прекратить? У нас есть протокол. Мы не имеем права от него отступать.

– Отключить немедленно моего мужа от всех приборов! Я самая близкая родственница. Я имею право решать за него.

– Вы что-то перепутали? У нас такое не практикуется. Даже если больной оставит такое пожелание заранее. Мы всех в больнице спасаем до последнего вздоха.

– Что-то плохо вы спасаете. Вы только посмотрите, какой он весь тощий.

– Ну родственники сами должны ухаживать за своими родными. Вот вы где были так долго?

– Я не собираюсь ни за кем ухаживать. Нет уже никакого смысла. Он же ничего не говорит. Может, он уже ненормальный.

– Давайте, выйдем. Нельзя при пациенте такое говорить.

– Никуда я не пойду, пока вы при мне не отключите его от всех приборов.

– Нет здесь никаких приборов. Успокойтесь, пожалуйста. Это палата интенсивной терапии. Давление только измеряем и пульс. А не говорит он ничего, потому что у него травма головы была тяжёлой. И трахеостома стояла долгое время. Он не мог дышать самостоятельно. Сейчас ему нужен логопед. И хорошая реабилитация. Если у вас есть деньги…