Он внезапно вышел из комнаты и вернулся со стопкой бумаг в руках. Он стал показывать листы по одному. Это были изображения (как мне показалось, фотографии) зданий, построенных из самых разных материалов: камня, металла и дерева. Преобладающим материалом, по-видимому, был металл – тусклый, серый, совершенно лишённый блеска. Некоторые здания представляли собой простые коробки с прямыми углами, но среди них попадались и поистине великолепные произведения искусства.

Показав примерно половину фотографий, он отложил остальные и снова взялся за рисунки. Теперь он изображал мужчин и женщин своей расы во всевозможных одеяниях, которые те носили с самых первых дней своей цивилизации. Вероятно, история одежды в его мире развивалась примерно так же, как на Земле. Первых представителей своего народа он нарисовал обнажёнными, следующих – в звериных шкурах, наброшенных на тело. Так, шаг за шагом, сквозь череду всевозможных перемен, их одежда переходила от простых форм к сложным, а затем вновь становилась проще. В тот момент, когда он транслировал свое послание, на нем была роскошная тога – точь-в-точь такая, какие носили знатные древние римляне.

Он был замечательным художником. Его рисунки служили ему не хуже, чем послужил бы собственный язык, если бы я понимал его речь и стоял рядом с ним. Почти невозможно было поверить, что нас разделяет такая бездна пространства и времени. Он был живым, настоящим и располагающим к себе. Если бы он пользовался звуковыми волнами – то есть попытался передать свои мысли без помощи изображений, – всё это обернулось бы лишь бессмысленным шумом, пронзающим эфир. Изображения были единственным способом, с помощью которого он мог донести свои идеи сквозь бескрайние просторы космоса с какой-либо степенью осмысленности.

Всякий раз, закончив очередной рисунок, он поворачивался и произносил название изображенного, шевеля губами, как человек в котельном цехе или в любом другом месте, где из-за шума невозможно быть услышанным.

Он снова принялся рисовать, но теперь изображал уже не какие-то новые виды существ или предметов, а важные сцены из своей жизни. Он рисовал свои надежды и страхи, то, что любил, и то, что ненавидел. Он обнажал душу перед каждым, кто мог его видеть. И я смотрел, не веря своим глазам, как на крошечном экране моего телевизионного приемника разворачивается его почти невероятная история.

Теперь я понял: изображения – единственное средство, с помощью которого обитатели одного мира могут надеяться хоть как-то объясниться с обитателями другого. Пытаться общаться иначе – чистейшая нелепость, напрасная трата времени и сил. К тому же кто знает, не пытались ли другие существа уже многие века установить связь с жителями Земли именно таким способом? Быть может, это и есть общепринятый во Вселенной способ общения между мирами.

И все же мне было безумно интересно, что он чувствовал, разыгрывая самые тяжелые, самые драматические эпизоды своей истории. Он напоминал актера на сцене. Но какая у него была аудитория! Раскинувшаяся от одного края Млечного Пути до другого! Не имеющая границ как в пространстве, так и во времени! Радиоволны, отправленные им в эфир, будут распространяться вечно – летя всё дальше и дальше сквозь жуткую, завораживающую бездну космоса.

Передавать послание рисунками было медленной и кропотливой работой. Все его движения отличались неторопливостью: он стремился сделать каждый набросок предельно понятным для самых разных существ, не обладающих ни его мировоззрением, ни его знанием жизни. Сотни рисунков он стирал, так и не окончив. Прошло семь полных дней и часть восьмого, прежде чем он завершил свой труд и изображение на экране окончательно угасло. Многие фрагменты я пропустил – ведь мне нужно было хоть иногда спать и есть. К тому же в его повествовании то и дело возникали огромные провалы длиною в долгие часы, словно отдельные части истории были вырезаны или оборваны.

Он не спал. Двигался он словно в замедленной съёмке – как на тех кинолентах, которые время от времени показывают в наших кинотеатрах. Возможно, сутки на его планете длились гораздо дольше наших двадцати четырёх часов.

А может быть, ему вообще не требовался сон. Кто знает, не является ли сон всего лишь привычкой, которую приобрели обитатели Земли? В незапамятные времена ночи на нашей планете были самым опасным временем суток. С наступлением темноты, в конце каждого дня, воцарялся подлинный ужас. Все живые существа, за исключением тех, кто сам выходил на охоту, забивались в самые дальние уголки своих убежищ и замирали там, дрожа от страха. По мере того как тьма сгущалась, натянутые до предела нервы понемногу расслаблялись, и милосердное забытьё – сон – окутывало их.

Большинство рисунков, которые он делал, не имели прямого отношения к главной сути истории – так, отрывки его личных мнений обо всем на свете, – поэтому я их опустил. Остальное же я собрал воедино, словно кусочки мозаики.

Мир, обращавшийся вокруг двух солнц, назывался Натир. Натиром правили два князя: один наследственный – этот титул переходил от отца к старшему сыну, а второй – пожизненно избираемый. Когда наследный князь достигал законного совершеннолетия, титул и полнота власти автоматически переходили к нему, даже если его отец, правящий князь, был еще жив. Ибо в день, когда наследный князь вступал в права, оба старших князя удалялись в обитель и там проводили свои преклонные годы, будучи абсолютно свободны от любых государственных забот.

Когда рождается будущий правящий князь, совет священнослужителей – высших духовных лиц в стране – выбирает второго князя из числа самых простых и незнатных жителей. По возможности второй князь должен родиться в тот же день и час, что и наследник престола. Однако окончательное решение остаётся за святыми мужами: по определённым знакам они узнают, кого следует избрать. Оба они не встречаются вплоть до того дня, пока наследный князь собственноручно не возложит диадему на чело избранного князя.

Избранный князь считается священной фигурой для каждого из его сородичей. Он одновременно является верховным главой всех религий Натира и одним из двух соправителей государства. Никто из его соплеменников не смеет причинить ему вред. Он стоит вне закона и отвечает только перед тем самым советом святых мужей, который избрал его в день рождения. Все законы и обычаи, связанные с избранным князем, уходят корнями в доисторические времена.

Именно Тог Блаата был избран соправителем нынешнего наследного князя Зенета – единственного оставшегося в живых мужчины из правящей династии Натира.

Князь Зенет ненавидел Тога Блаату, потому что никак не мог смириться с мыслью, что ему придётся делить власть с кем-то ещё. Казалось, он не понимал, что второго князя избирают именно для того, чтобы сдерживать амбиции того, кто в противном случае обладал бы неограниченной властью. Не понимал он и того, что правит только с позволения народа, к которому относится с глубочайшим презрением. В Тоге Блаате он видел только помеху – существо, способное воспрепятствовать его честолюбивым замыслам.

Если бы избранный князь Тог Блаата умер, князь Зенет стал бы единоличным правителем всего Натира. Так продолжалось бы до тех пор, пока не избрали бы нового князя – младенца, родившегося в тот самый день, когда умер предыдущий избранный князь, – и пока этот ребёнок не достиг бы совершеннолетия.

Ни разу за всю историю их цивилизации жизнь избранного князя не подвергалась опасности. Нанесение вреда избранному князю считалось тягчайшим из всех мыслимых преступлений – настолько глубоко укоренились в народе суеверные обычаи.

Однако князь Зенет презирал древние традиции своего народа и собрал вокруг себя горстку приближенных, готовых слепо выполнять любые его приказы. Они тоже не питали ни малейшего почтения к обычаям своего народа, следуя примеру своего князя и с презрением относясь ко всему, что считалось священным. И именно их князь Зенет намеревался использовать, чтобы устранить избранного князя.